— Чтобы не бежать от проблем, — посмотрел я ему в глаза, и взглядом этим внушил ему мысль, что далее объяснений не последует.
И перед тем как покинуть его:
— И еще, — сделал я строгие глаза, — никому об этом ни слова.
Орудие есть, теперь нужно наращивать мастерство с этим самым орудием, что я и делал теперь каждый рассвет, уходя вглубь леса.
— Прекрати прятаться. Выходи. Я тебя услышал, — крикнул я, казалось бы, в пустоту, но потом оттуда показалась милое личико, смущенно пряча глаза.
— Я заметила, что ты покидаешь дом на рассвете, и мне стало любопытно, — ковыряя глазами свои ступни, оправдывалась Ильворния.
— Я думал, ты еще спишь в это время.
— Я и спала… обычно спала, — и чуть набравшись смелости или, быть может, присущей ей детской беззаботности, которой она еще не совсем была лишена, спросила, — а что ты тут делаешь? И зачем тебе это? — кивнула она на меч в моей руке.
— Тренируюсь.
— Зачем?
— Чтобы держать себя в форме, — ответил я.
— А для чего? — осмелела она, видя, что я продолжаю отвечать.
— Ильворния.
— Прости, — снова она начала буравить глазами свои ноги.
— Нет, нет, — ретировался я, боясь показаться грубым, — я не ставил тебе упрек. Мне просто…я не знаю, как ответить. Тренируюсь и все. Мне это нравится.
— А ты убивал людей? — задала она неожиданный вопрос, чем ввела меня в некое замешательство.
— Убивал, — все же ответил я, — но все они были плохими и заслуживали смерти.
— Если даже заслужили, то почему ты решил, что можешь исполнять приговор? — посмотрела она на меня серьёзно.
Я не нашелся, что ответить и только стоял, не в силах придумать что-то вразумительное. Не может же быть так, что я был не прав в действиях своих. Наконец…
— Но кто-то же должен.
— Но почему ты?
— Потому что я могу. Они, злые люди, стали таковыми не от природы своей, хотя есть среди них такие, а от чувства. Именно чувства безнаказанности дало им, по их мнению, право вершить зло и считать это стечение правым.
— Почему люди такие? Почему эти люди приходят и причиняют нам зло? Ведь если бы относились друг-другу хорошо, то и не пришлось бы отнимать — всем бы всего хватило.
— К сожалению…, - оборвался я на полуслове, потому что хотел сохранить в ней ту детскую наивную веру в лучшее.
— Значит ты скоро уйдешь от нас, — произнесла она, пытаясь скрыть грусть, подступившую в голосе.
— Что? Нет, я вас не оставлю. Почему ты так решила?
— Ты обязательно уйдешь, потому что думаешь, что один только ты способен помогать другим и вершить, как ты это называешь, справедливость. Ведь так ты это называешь? Я слышу это в твоих словах.
Я замолчал на добрую минуту, не в силах собраться с мыслями. Занявшись внутри, обнаружил правдивость ее слов, и не сразу смог понять момента, когда со мною такое прилучилось. Жизнь там — с ошейником, — оставила свою борозду шрама на моем восприятии мира и теперь я уже сам не знал, кто я и чего точно от себя хочу. Помогать людям? Так всех не спасешь. Спаситель ли я? Это тоже вопрос с неясным ответом. Но всего больше в случившемся меня поразило ее проницательность, потому, как даже я сам не мог распознать всего этого в себе, и только после ее слов, близкое к осознанию состояние пришло ко мне. В этом хрупком, казалось бы, еще совсем юном человечке сидит зрелый, проницательный человек, способный своими глазами увидеть во мне самом больше, чем я. И как говорил я ранее, главное, что я обнаружил в себе подобный недуг, и теперь смогу излечиться. Я взглянул на нее с благодарностью и некою нежностью, и остановился в думах: что же ей ответить, чтобы и не выглядеть совсем уж лукаво, и в то же время вселить в ее, несомненно, достойнейшее сердце спокойствие?
— Ильворния, обещаю, слышишь меня, я обещаю тебе, что никогда не покину тебя, и буду защищать тебя, покуда бьется мое сердце, — внезапно вырвались из меня слова, которые я не предполагал говорить, но порыв сиюминутный пришедший ко мне вдруг и в одночасье, вырвал из меня их тисками.
После этих слов в ее глазах проскользнули блики от накативших слез, и она бросилась ко мне, крепко обняв.
— Я принимаю твое обещание и буду держать его у себя, — произнесла она и еще крепче прижала к себе. Так мы и простояли несколько минут, пока не пришло время возвращаться.
Ее слова, казалось, с которыми я разобрался, засели во мне и грызли, словно червь, никак не уходя. Как из того юноши, отказывавшийся от какой-либо мысли, даже просто допуска этой мысли, убивать и сеять смерть, перешедший от того состояния до состояния, когда жизнь человеческая стоила лишь небольшого усилия взмаха меча — я, при всем усердии, ответить не мог. Раз за разом вспоминаю тот первый бой на арене и с каким ужасом я смотрел на тело поверженного мной, и раз за разом возвращаюсь к нынешнему мне и также прихожу в ужас, только на этот раз отличимый. Одним словом — зверь. Или же нет? Нет, нет, и еще раз нет: я — человек, и к другим…и к другим…
— Да кто же я такой? — задал я вопрос в пустоту, и, само собой, ничего не услышал в ответ.
