Олег посмотрел по сторонам: все ли построились. Да, готовы. Смотрят. Ждут. Даже старые ворчуны.
– Боярин… Боярин!
Олег обернулся на голос Василия. Тот держал в руке запасное копье, но не как обычно – вертикально, а чуть наклонив острие в сторону, направо от себя. И головой туда же показывал: прижал шлем к наплечнику и смотрел с максимально допустимой для оруженосца хитрецой.
А! Он же мне на мальцов показывает. Собрались. Глядят.
Мальцы смотрели на Олега во все глаза. «А мы?! – было написано у них на лицах. – Мы-то как же? На надо нас, Олег Владимирович, здесь оставлять. Мы, великий боярин волынский, тоже биться хотим».
Олег махнул им рукой: давайте, мол! Расскажете потом проклятому рождественскому игумену, советчику митрополита, что нет никакой божьей силы за ордынцами, что им можно задать трепку, и, уж наверняка, не будет вас в войсках Тудана80, которые Андрей, любимый сын Александра Невского, выпросит в Орде для войны против родного брата Дмитрия.
Олег не стал дожидаться, пока молодые дружинники сядут в седло и станут в строй. В последний момент мелькнула мысль: пусть опоздают к основной сшибке, может, все целы тогда останутся. «Очень важно выйти из первого серьезного боя без ранения. Плюс три звезды сразу к боевому духу, – он разрешил Сполоху пойти вперед. – А мне нужны четыре звезды ожесточения. А то я расслабленный какой-то стал!»
С Олега опять слетело состояние, которое возникло в момент, когда он оказался в гуще схватки. Не волынский боярин вел дружинников на врага, а хрономенталист Олег Голицын, и цель у него была не победить, а остаться живым и вынести из боя впечатления, которые впитывал его мозг. Кони шли коротким галопом, копья у дружинников опущены вниз, до монголов не более пятидесяти шагов, и продырявить какую-нибудь кожаную кирасу ему совсем не хотелось.
Он попробовал вспомнить какую-нибудь страшную картинку из пережитого. Но ни расстрелы красными гражданского населения в Крыму81 после эвакуации армии Врангеля82, ни резня вьетнамцев-католиков в Хюэ83, устроенная коммунистами-вьетконговцами, ни гора иссушенных голодом трупов около печей в Дахау84 ничего не изменили. И вот уже всего десяток шагов остается – четыре удара копыт Сполоха, но копье по-прежнему хочется отвести в сторону, сказаться раненым, припасть к шее коня и дать ему вынести себя на опушку, подальше от всего этого ужаса.
И вдруг – вот оно! – вспомнилось лицо женщины из Деревни, которая, отрезав косу, пыталась спасти себя и своего почти уже родившегося ребенка от убийц из степи. И его тельце в крови, поднятое на острие копья. И сразу что-то лопнуло внутри, что-то тренированное, вроде сердечного желудочка, обычно крепко держащее в себе чувство под названием ярость. Ярость эта, одновременно обжигающая и леденящая, мгновенно растеклась по телу. Зубы стиснулись, и пот на лбу сразу высох и на ладонях, и рука заныла в ожидании момента, когда надо будет бросить копье и взяться за меч.
«Ай-я!» – закричал Олег. «Ай-я!!!» – подхватили рядом. Он перехватил ставшее почти невесомым копье, выставив его подальше, и поплотнее прикрылся щитом. А через секунду оно уже оказалось ровно посередине груди не сподобившегося отвернуть в сторону монгола.
Атака удалась. Олег, оглянувшись наспех, увидел, что рядом с ним почти все, с кем он ее начинал, а про половину остававшихся на берегу ордынцев точно уже можно забыть. Впереди, где-то рядом с бунчуком монгольского командира, часто и сочно застучали бубны.
– Саша, ты уснул что ли? – окликнул напарника Феликс.
– Что?! – обернулся тот.
– Как что? У монголов приказ появился отступать, а ты молчишь!
– Я вижу, просто не говорю, так запоминаю.
Феликс помотал головой: нет, ты говори, рано тебе еще молча мемографировать. Шурик снова начал бормотать:
