Изогнутая петля полностью

– Ему сказали, что по вещам и документам его опознали как Джона Фарнли. В больнице у его постели сидел какой-то человек, назвавший себя кузеном его матери… ну, на самом деле не его матери… но вы понимаете, что я имею в виду. Он сказал мальчику, чтобы тот ни о чем не беспокоился, побольше спал и набирался сил. Но вы же знаете, каковы мальчишки в этом возрасте! Он был страшно перепуган и очень встревожен. Ведь он ничего о себе не знал! И хуже всего, что, как и всякий подросток, не смел никому признаться, что с ним. Боялся – вдруг решат, что он какой-нибудь сумасшедший, а то и вовсе в тюрьму отправят. Так ему представлялось. В целом у него не было причин считать, что он не Джон Фарнли, и вообще никаких причин думать, что ему говорят неправду о его прошлом. Он смутно помнил какие-то крики, суматоху и что-то связанное с большим открытым пространством и холодом, вот и все. Но он ни одной живой душе об этом не обмолвился. Притворился, что все помнит, и этот родственник из Колорадо, мистер Ренвик, так ничего и не заподозрил… Свою тайну он хранил много лет. Постоянно читал и перечитывал дневник, который находился среди его вещей, и пытался восстановить в памяти какие-нибудь события. Он рассказывал мне, что иногда часами сидел, сжав голову руками и напрягая все силы, чтобы что-нибудь вспомнить. Случалось, в голове как будто возникал какой-то образ или лицо, хотя и очень расплывчато. А потом ему снова казалось, что он все забыл. Только одно ему удалось извлечь из этого хаоса – это был не то образ, не то фраза: что-то связанное с петлей. Изогнутой петлей.

Под раскаленной железной крышей сделалось совсем тихо. Зрители сидели не шелохнувшись. Никто не покашливал. Не шелестел бумагами. Пейдж ощутил, что его воротничок взмок от пота. В висках стучало. В помещение вдруг проскользнул клубящийся пылинками солнечный луч, и Мэдлин слегка сощурила уголки глаз.

– Изогнутой петлей, мисс Дейн?

– Да. Я не знаю, что это значит. Он и сам не знал.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Те первые годы в Колорадо он жил в постоянном страхе. Боялся, что его могут отправить в тюрьму, если выяснится, что он что-то натворил. Рукой он владел плохо: во время крушения ему чуть не раздробило два пальца и с тех пор он не мог нормально держать ручку. Домой писать он боялся – и так ни разу и не написал. Он даже не решался пойти к врачу и проверить, все ли с ним в порядке: боялся, что о нем сообщат в какие-нибудь службы. Со временем его, конечно, немного отпустило. Он убедил себя, что в жизни всякое бывает, что такая уж у него судьба и так далее. Потом была война и все остальное. Он обратился к психиатру. Тот провел разные психологические тесты и успокоил его. Сказал, что он действительно Джон Фарнли и волноваться не о чем. Но до конца страх так и не ушел. Иногда ему даже казалось, что все позади, но по ночам его мучили кошмары… Все эти страхи нахлынули с новой силой, когда умер несчастный Дадли и он унаследовал титул и имение. Надо было ехать в Англию. И он поехал – скорей из… как бы это сказать… академического интереса. Думал, что наконец-то все вспомнит. Но этого не произошло. Вы же помните, как часто он бродил по усадьбе, словно призрак – растерянный, заблудившийся призрак. Вы помните, каким он был нервным. Вообще-то, ему тут очень нравилось. Он полюбил здесь каждое деревце, каждый акр этой земли. И не то чтобы он сомневался, что он Джон Фарнли. Вовсе нет! Просто ему нужно было знать наверняка.

Мэдлин умолкла, прикусив губу.

Ее ясный взгляд, лишенный обычной мягкости, скользил по рядам.