Изогнутая петля полностью

– Следующий вопрос: что снедало сэра Джона Фарнли? Подумайте об этом, дамы и господа! Почему этот неприкаянный пуританин, отягченный загадками собственного прошлого, так и не нашел покоя в этом доме? Что еще его угнетало? Почему в тот самый вечер, когда решалась судьба всего его состояния, он ничего не делал, а только ходил из угла в угол и говорил о Виктории Дейли? Почему его так беспокоили новости о сыщиках, интересующихся местным «фольклором»? В чем смысл загадочных намеков, которые проскальзывали в его разговорах с мисс Дейн? В моменты душевного волнения он поднимал глаза на церковь и твердил: «Если бы я только мог…» Мог – что? Открыто выступить против безбожников и хулителей веры? Почему, поднявшись как-то раз на чердак с плеткой, он возвращается оттуда весь мокрый и бледный, не найдя в себе сил проучить того, кого он там застал? Все это чисто психологические вещи, но они не менее показательны, чем материальные улики, к которым мы скоро перейдем; и поэтому мне важно их обрисовать.

Доктор Фелл умолк и тяжелым, почти скорбным взглядом посмотрел перед собой. Потом вынул изо рта трубку.

– Обратимся к истории этой особы, Молли Бишоп, решительной женщины и прекрасной актрисы. Патрик Гор два вечера назад очень правильно о ней высказался, хотя многих из вас это шокировало. Она никогда не любила мужа – того Фарнли, которого вы знали. Как выразился Гор, она влюбилась в «проекцию» своих прежних привязанностей, то есть перенесла на мужа образ того мальчика, которого знала в детстве. Так оно и было. А в скором времени поняла, что это не тот мальчик, что это вообще не тот человек! Можно только догадываться, какое бешенство вызвало у нее это открытие. Истоки ее навязчивой тяги к колдовству – тоже в детстве. Вы спросите: как подобная причуда могла зародиться в мозгу семилетней девочки? Это несложно объяснить. Как раз в этом возрасте начинают формироваться наши склонности. В этом возрасте мы получаем важнейшие впечатления, которые остаются в памяти на всю жизнь, даже если нам кажется, что мы о них забыли. Я, например, до конца своих дней буду питать слабость к голландским полотнам, на которых пожилые толстяки играют в шахматы и курят длинные глиняные трубки. А все потому, что одна такая картина, когда я был маленький, висела в кабинете моего отца. По той же причине людям могут нравиться домашние куры, или автомобильные механизмы, или истории о привидениях… что угодно. Кто тот единственный, кто боготворил маленького Джона Фарнли? Кто всегда за него заступался? Кого Джон Фарнли брал с собой в лес и водил в цыганский табор? (На последний пункт прошу обратить особое внимание, к нему мы еще вернемся.) Какими оккультными премудростями он соблазнял ее неокрепший ум, не способный даже еще толком их понять, – не понимавший еще даже того, что преподавалось в воскресной школе? А в последующие годы? Мы не знаем, как развивались ее вкусы. Знаем только, что она много общалась с семейством Фарнли и имела влияние на старого и молодого сэра Дадли. Это ведь она попросила их взять Ноулза сюда дворецким. Верно, Ноулз?

С того самого момента, когда он сделал объявление об отъезде своей госпожи, Ноулз стоял неподвижно. Ему было семьдесят четыре. На его пергаментном лице обычно читались малейшие движения души. Но сейчас оно не выражало вообще ничего. Он только беззвучно открыл и закрыл рот и кивнул вместо ответа. В глазах его застыл ужас, смешанный с отвращением.