Слабое утешение. Он уедет. Из города. Из страны… в этом мире хватит городов и симпатичных маленьких мальчиков. Нет. Нельзя позволить ему уйти безнаказанным. И я ведь знаю, как поступить. Но будет ли мой поступок правилен?
– Дядюшка Магнус, – я надеялась, что он поймет и поможет, – вы не могли бы привести сюда Майло? Это мой паж. Светленький такой… только пусть поторопятся.
В замке безопасно.
И люди дядюшки Магнуса – почему-то я сразу поверила, что люди у него серьезные, – не спустят глаз с темноволосого типа, который продолжал лгать.
Я все делаю правильно. Но почему так страшно?
Золотая ласточка уколола запястье крылом. Смелее, Изольда, все получится.
И когда появился Майло, я взяла его за руку – мне самой нужна была опора – и попросила:
– Мне очень нужна твоя помощь.
– Все что угодно, госпожа.
Синие глаза. Светлые волосы. Ангельский облик… и я собираюсь использовать ребенка? Совесть молчала. Использовать – да. Врать – нет.
– Видишь вот того человека? – Я указала на типа, который застыл с видом оскорбленной гордости. – Это нехороший человек. И очень опасный. Но мне нужно, чтобы…
В зале суда было душно. Пылали камины, и жар, исходивший от них, шевелил полотнища знамен. Место это, расположенное в самой старой части замка, никогда не перестраивалось.
Стены из грубо обработанных валунов. И неровный пол. Высокий потолок с гнездами балконов. Четыре узких окна и массивные трубы дымоходов, которые, впрочем, слабо справлялись с дымом. Деревянные скамьи для свидетелей. И деревянные стулья – судьям. Обвиняемому – железная клетка. Но сейчас она пустовала: обвинению определенно не хватало доказательств.
– …и, ваша светлость, я понимаю, что тайные мои враги, желая опорочить честное имя, обвинили меня в преступлении столь отвратительном и ввели в заблуждение эту добрую женщину, слабость зрения которой…
Этот человек не был похож на убийцу.
Он держался уверенно, как держатся честные люди. Он говорил не слишком быстро, но и не медленно, заставляя слушать себя. И вот уже свидетельница, женщина простого рода, засомневалась: вправду ли она видела именно его? Может, и действительно подвели глаза? Ведь было пасмурно и вечер. А плащ с беретом… плащи носят все. И берет легко купить. Что остается? Темные волосы? Так это разве примета?
Платок с монограммой?
О! Это серьезное доказательство, и мэтр Мюрич всецело осознает, сколь шатким становится его положение. Он наклоняется, прижимая руки к груди, а потом протягивает их к несчастной матери, словно желая отдать собственное сердце. И женщина вытирает слезы. Она тоже верит, что мэтр Мюрич не виновен. Остальные с ней согласны. Их эмоции – смесь боли и надежды – глушат все.
Выгнать? В пустом зале будет легче.
В подземельях Магнуса – еще легче.
Но это незаконно. Нельзя пытать людей без веских на то оснований.
Платок украли.
Наглый воришка вытащил его из кармана мэтра вместе с кошельком. О нет, в кошельке была медь, а платок не такой и новый, чтобы мэтр обратился к страже. Он простил воришку – люди должны прощать других людей, не зная, какое злодеяние тот задумал…
– Ваша светлость, я уповаю на справедливость и закон, хранителем которого вы являетесь. И закон говорит, что я не виновен!
Он поклонился, прижимая синий берет к груди, и поклон был полон сдержанного достоинства.
– Ваша светлость! – Обвинитель был худ и нервозен. Он потел, боялся, своим страхом заглушая обвиняемого, и у Кайя не получалось ухватить именно мэтра Мюрича. – Прошу учесть, что обвиняемый преподавал в школе гильдии ткачей, обучая там мальчиков грамоте и счету.
– Конечно! Мое дело – нести детям знания!
– И он был знаком со всеми жертвами!
– Естественно, ведь все пропавшие дети посещали эту школу! Но кроме меня в ней работают шестеро наставников. А еще цеховые старшины. И эконом. И многие другие люди!
Он злится. Но злость – естественная эмоция, если обвинение несправедливо.
– Дети, – продолжил обвинитель, глядя себе под ноги, – без всякого страха отправились бы с обвиняемым к реке, если бы он предложил…
Слова… и только слова… а доказательств не хватает.
– Мне надо подумать, – сказал Кайя, пытаясь понять, куда же запропастился дядя. Он точно бы подсказал, что делать. – Мне надо подумать.
В зале воцарилась тишина.
Боль есть. Страх. Апатия, граничащая со смертью. И ужас…
– Он виновен! – Первым нарушил молчание Урфин. Говорил он шепотом, но Кайя показалось, что голос его слишком уж громок. – Я задницей чувствую, что он виновен.
Возможно. Но закон на стороне мэтра Мюрича, а Кайя не способен пойти против закона. И по-хорошему это дело не стоило раздумий, но что-то мешало Кайя огласить приговор.
Нельзя обвинить невиновного. Нельзя отпустить виновного.
И что делать?
Веселый детский смех расколол тишину. Голос-колокольчик звенел, отражаясь от стен и нарушая извечную строгость протокола. Обернулись задние ряды. И передние тоже. Судьи. Стража.
Мэтр Мюрич.
Его маска соскользнула лишь на мгновение, обнажив истинную сущность. Кайя оглушило всплеском ярости и такой глухой, нечеловеческой ненависти, которую он встречал крайне редко.
Желание обладать.
Раскаяние.
И снова ненависть.
