Лезвие запуталось в плотной бушлатной ткани и это в некоторой степени спасло меня. На пару сантиметров, я бы сказал, спасло. И все же я в полной мере испытал резкий холод прикосновения к телу смертоносной стали. Ощутил, как острие углубилось под кожу, в область печени. Кольнуло как-то так даже и не то, чтобы сильно. Досадно - вот отлично характеризующее то ощущение. Досадно кольнуло. Не столь больно, как осознанно глупо.
Это ж надо, после всего попался, как лошок.
Оружие вновь оказалось в его руке. Два. Лунный свет хорошо освещал окровавленное лезвие армейского штык-ножа. Странно, удар в печень (или примерно), а дает на ноги.
Я отшагнул назад, споткнулся, сперся на забор автостоянки.
- На что ставил? - Пернат сплюнул в мою сторону, направил ствол обратно, теперь уже в грудь и с расстояния. Почти нет шансов. - На черное?
Голова становится тяжелой, все труднее держать веки открытыми, упоры в коленных суставах стали мягкими, как из ткани. Я рухнул на колени. Позорно. Ненавижу так стоять. Если только не в церкви.
- Передавай от меня привет Никитину, - его голос начал теряться, будто я уезжал. Может, на "Икарусе" с надписью "Эвакуация"? Мечтатель херов. - Скажи, что там, где его зароют, я буду каждый день ссать чтобы побыстрее заросло...
- Передам, - у меня не было сил даже, чтобы кивнуть.
Что ж за нах такой, а? Ладно бы в сердце, а то - куда? Почему так быстро? В кино же показывают, раненых как-то до госпиталей дотягивают без рук и ног, а у меня-то царапина всего. Всего-то...
- Не понял... - голос у Перната был действительно удивленным? Может, у меня крылья пробивались со спины? Может, я ангел? Который не спас ни одной души? Может, я падший ангел?..
- А вы тут откуда? - его голос стал похож на визг. Нет, похоже, я не ангел. - И что он?.. Дьяк... Какого черта? Ты чо?!
Выстрел был. Это я помню точно. Последнее, что помню, прежде чем ночь наполнилась необычайной теплотой и тишиной.
Выстрел. А вот в меня или кого-то другого - это уж увольте, я так и не понял.
Помню, что тащили. На горбу. Помню, как долбило в висках, и каким глухим болезненным эхом отдавался каждый стук сердца. Обрывками помню - в промежутках между отключениями, когда боль, расходящаяся по всему телу огненным приливом не вырубала меня как скачок напряжения вырубает в счетчике пробки. Помню, что удивлялся: кто добрый такой? Никитин? Да кто ж, если не он. Или кто из парней? Помню, что было жарко - неимоверно. Лихорадило, будто "африканца" подхватил. Кто-то ходил рядом, шаркал подошвами. Затем помню желтый свет фонаря, направленный мне в живот, и тарахтенье дизелька за головой. Помню боль от ковырянья в животе. Помню сосредоточенное лицо Валерьича, фармацевта, хирурга. Помню, как в его руке бренчит натянутая нить.
Потом - тишина и темень. Короткая и в одночасье едва ли не в полжизни длиной.
Очнулся. Мысль первая: похоронили, суки! Живьем закопали.
Махнул ладонью перед собой, будто испарину с окна стер. Ничего, темень и пустота. Тишина, как и во сне. Сердце, камнем упавшее в колодец, встало на место. Застучало резво, будто барабанным боем.
Нет, не похоронили.
Просто бросили. Как безнадежного. Подыхать.
Холодно, - канула в темноту вторая мысль. По наитию рука проделала еще один взмах. Затем еще. Наклонись ко мне в эту минуту сама Смерть, я бы так поймал ее за глотку, тоньше Витаса бы спела. Но под руку не попало ничего, кроме пустоты.
Нужно встать.
Чччччерт! Молния влетела мне в бочину как пуля со смещенным центром - пронзила брюхо и вышла через височную часть. Как же это больно! Приложив ладонь к туго перевязанному торсу, скорчившись от боли и издавая при этом тошный скрип, я уложился обратно. Хорошо хоть боль оказалась дрессированной, утихла едва я вновь принял горизонтальное положение. Убралась в свою обитель, но слишком четко обозначила - вернется по первому же зову.
- Что, браток, эт самое, отошел? - спросил кто-то тихим голосом. - Ты бы повалялся еще, штопали же только недавно. И это... Уж прости, должен буду, все сигареты твои извел.
Отняв голову от подушки и повернувшись на голос, я углядел размытый силуэт сидящего на кровати мужика. Разумеется, наличие живого человека в темно-сером пятне можно было предположить только благодаря прозвучавшему оттуда голосу, иначе оно просто походило бы на подтек ржавчины по стене. Все же я не исключал, что и этот контур и его голос - всего лишь глюк или часть сна, которая почему-то продолжала вполне автономное существование. Ну как, например, шапка царя в "Иване Васильевиче" после того как оказалось, что Шурик в отрубях все кино пролежал.
Что до меня, то я не мертв, не погребен заживо, залатан, и не одинок, что уже само по себе неплохо. Как для необходимого минимума в начале следующей главы моей жизни.
