Внутри было пусто, как на верхнем ярусе бункера. Ни страха, ни сожаления, ни боли. Эмоции будто выжгли каленым железом. Копилка внутри человека, в которую складывается радость, злость, тоска, новые впечатления и прочие чувства, не так уж вместительна. Лимит удивления невелик. Даже к самому страшному привыкаешь, иначе как бы жили преступники в тюрьмах, как выживали в войны? Жители бункера привыкли ко всему. Когда случилась Катастрофа, переполненная чаша переживаний вдруг сама по себе опустела, все вошло в привычку, стерпелось и даже почти полюбилось. Убежище из братской могилы стало домом, в который возвращались так или иначе, который был таким долгожданным после долгой экспедиции по поверхности. Бункер был местом, где царила культура и разум, где все жили одной большой и дружной семьей, воспитывали детей, стремясь отдать им как можно больше, местом, где всегда накормят, обогреют и утешат.
День за днем Марина училась не удивляться ничему. Перестала бояться смерти и темноты. Стала той, кем готова была остаться до конца, – настоящей начальницей, ответственной за вверенных ей лиц.
Но теперь она ничего не могла сделать. Бессилие угнетало, доводило до исступления, до помешательства. И в один из дней тревожных размышлений в сознании будто закрылась дверца, впускающая ненависть и страх. Эмоции перехлестнули через край – и улеглись, оставив место невозмутимому спокойствию. Это было похоже на тонущий корабль. Пока он опускается вниз – вокруг зияют воронки, кричат и стонут утопающие. Это кажется настоящей катастрофой. Вода закручивается в спираль, утягивая на дно все живое. И вдруг сумятица стихает. И снова вечная, как мир, морская гладь. Спокойным, не тревожащим душу воспоминанием остается в душе утонувший корабль. Его больше нет, и нет смысла лить слезы.
– Нас больше нет, – прошептала Марина.
Те самые «мы», спасшиеся после гибели всего живого, «мы» – строившие цивилизацию бункера, исчезли без следа, канули в Лету.
Внутри у Алексеевой не осталось ничего, что могло бы связать ее с прошлым. Только далекие, беспокоящие воспоминания, призрачная надежда, мечущаяся по уголкам души. И женщине вдруг стало все равно. Отчаянье, холодное, не суетливое, постоянное, затопило ее сердце, ворвалось внутрь, как соленая морская вода врывается в трюмы тонущего парусника. Жестокая боль уступила место отрешенности. Пусть все будет так, как будет. Никто уже не в силах изменить течение Судьбы.
За этими мыслями Марина спустилась в технический отсек и вошла в карцер, где сидел Женя.
Хохол полулежал у стены, подперев голову рукой. Он исхудал, был очень бледен. Роскошная рыжая борода висела клочками, во взгляде читались усталость и обреченность. Но он держался. Пока держался. Его крепкий, закаленный во множестве испытаний организм еще справлялся. Только надолго ли? Мужчина был обречен. Обречен с того самого момента, как перешагнул порог проклятого бункера.
– Женя, – окликнула женщина, присаживаясь рядом. – Как ты?
– Забери меня отсюда, пожалуйста, – прошептал Иваненко, садясь.
Его голос задрожал. Мужчина сломался. Один, в кромешной тьме, без еды, он сдался, проиграл битву со своим страхом.
– Я не могу. Наверху хуже, чем здесь. Лучше тебе не видеть всего этого, – горько ответила Марина.
– Забери… Я схожу с ума. Мне слышатся шаги. И мне… мне очень больно.
Разве это был тот самый человек, который устроил в бункере настоящее восстание? Кто издевался над Мариной, забивая ее сознание транквилизаторами, разве это был бесстрашный разведчик, который даже приготовленную для него казнь на Фрунзенской встретил с презрительной усмешкой на лице? Великолепный Евгений, надменный, жесткий, сейчас умолял закончить эту пытку…
– Нет. Там мутанты, страшные твари, они сожрут тебя, – простонала Марина, сжимая виски ладонями.
– Тогда пристрели. Я больше не могу! – вскрикнул Хохол. – Я не хочу оставаться здесь один! Мне страшно! Ты добилась, чего хотела! Я прошу пощады на коленях! Убей меня!
Как же изощренно надо мучить человека, чтобы он молил о смерти? Темнота и одиночество сделали свое дело. Они ломали, угнетали, сводили с ума.
Алексеева встала, сняла с полки связку ключей и торопливо открыла решетку.
– Идем. Но если с тобой случится нечто более ужасное, чем заключение здесь, не вини меня, – начальница бункера подала ему руку.
Мужчина с трудом поднялся, навалившись всем весом на Марину. Женщина тяжело вздохнула. Сейчас больше всего на свете она страшилась того, что Женя разделит судьбу несчастных малышей, съеденных на нижнем ярусе бункера. Пусть лучше его добьет лучевая болезнь, чем так…
Они поднялись наверх по запасной лестнице, в обход общего зала, и вышли с другого конца коридора на первый ярус. Алексеева заглянула в кабинет первой и с трудом сдержалась, чтобы не заорать. На полу лежал труп Анохина с перегрызенным горлом, а рядом, свернувшись на полу в клубочек, спала Соня. Кажется, голод взял свое. Губы девочки были окровавлены, одну руку со страшными когтями она положила под голову, другой вцепилась в свою добычу.
