– Мы все потеряли… – всхлипывала она. – Все, что создавалось двадцать лет, рухнуло, кануло в небытие. Я верила, что мы справимся. Что действие пластохинона остановит необратимые процессы навсегда. Чего ради? Чего ради мы спасались раз за разом, выходили живыми из самых невероятных передряг?! Мы вырастили поколение калек, уродов, детей, не знающих солнца, погрязших во мраке в этих катакомбах. На чудо надеялись… Идеалисты, идиоты, хотели выжить, хотели вернуть прошлый мир. И что теперь? Как мы кончили? Забившись в угол, боясь посмотреть на самих себя, задыхаясь в собственных испражнениях! Разве об этом были светлые мечты? Сколько я – лично я – погубила невинных жизней, спасая про́клятое убежище? Сколько их погибло – своих и чужих! Тех, кто нечаянно узнал нашу самую страшную тайну! Тех, кто сошел с ума в этих стенах! Мы строили коммунизм, безденежное общество, где все работали и получали по уравнительному принципу. Мы сделали то, что не удалось никогда и никому! Общество без денег, оплот культуры и образования! Мы его построили – зачем? Чтобы стать хищными тварями! Перегрызать горло своим братьям и сестрам, калечить, ранить и убивать. Этот мир неизменен. Он никогда не станет лучше! Никогда! Мы все приходим в него, чтобы испоганить, сломать его. Человек – царь природы… Король без королевства, сам под собой взорвавший шаткий трон. Не жилось на поверхности! Хотелось власти! У меня этой власти было – хоть двумя руками загребай, а кому она нужна? Мы все грыземся за кусок своего благополучия, а наш бункер – гротескное, гипертрофированное тому подтверждение. Это наказание, кара свыше за то, что я сделала. Я верила, что наши дети смогут выжить, когда от нас все отвернулись. Самым правильным было бы включить генератор на полную и закрыть трубу вытяжки в первый же день, чтобы все умерли во сне, не мучаясь. Скольких сожрала лучевая болезнь? Чинные профессора, которые в прежнее время читали нам лекции в костюмах и при галстуках, корчились на полу в конвульсиях и кусали землю, чтобы не кричать в голос. Роженицы, умиравшие от боли, потому что новые мутировавшие новорожденные были с такими огромными головами, что разрывали к чертям все внутри. Загрызенные тварями на поверхности разведчики, отравившиеся газом в первые несколько месяцев вылазок, почерневшие, кашляющие кровью. Те четверо ребят, на которых химзащита растворилась под кислотным дождем. Мои дорогие и близкие люди, которые умирали так по-разному – и так страшно. Те, кто поднимал панику в бункере, пытался бастовать, застреленные мною – лично. Дети, плакавшие на руках у собственных братьев и сестер, которые перегрызали им горло. Подростки, корчащиеся на полу, когда деформировались суставы и менялся внешний облик. Митя, в конце концов, который ради меня бросил все и так ужасно погиб. Мы с Григорием Николаевичем положили на алтарь выживания все, до последней капли, я готова была лечь костьми, лишь бы бункер продолжал жить. Мы просчитались. Жестоко просчитались. Кошкин ушел в лучший мир, не увидев заката своего детища. Я вижу, и больше всего на свете мне хочется умереть. Я все потеряла. Ничего не осталось. Только разрушенное убежище, заляпанное кровью и дерьмом. Чего ради мы выживали эти годы? Чтобы стать страшными тварями? Я не хочу такой судьбы. Я хочу остаться человеком!
Женщина сорвалась в крик. Ее голос, полный смертельной муки, заплясал эхом по углам, рассыпался на миллионы отголосков.
Женя сидел у кровати в углу, стараясь не касаться заляпанного мутной слизью покрывала, под которым недавно лежала Соня.
– Ты пока еще жива. Быть может, не все потеряно, – невнятно сказал мужчина, протягивая Марине руку.
– Нет. И ты прекрасно знаешь, что со мной станет. Я тебя умоляю – беги отсюда… Спасись. Я не хочу, чтобы ты видел, как я теряю разум, – прошептала начальница бункера, прижимаясь щекой к его пальцам.
– Мне некуда идти. Все равно я медленно умираю. Радиация сжирает меня изнутри, мои дни сочтены. Я останусь с тобой до конца, как не смог остаться до катастрофы, – медленно выговорил Хохол. Силы его покидали.
Марина поцеловала грязную, покрытую шрамами ладонь.
– Я по-прежнему тебя люблю. – Женщина села. В тусклом свете последней лампочки ее лицо, белое, заплаканное, казалось мертвым. Запавшие глаза, обведенные синевой, сальные волосы, спутанные, грязные. Искусанные до крови губы.
Хохол обнял ее, и они сидели в тревожном полумраке, не говоря ни слова. Да и ни к чему были слова в рухнувшем мире, на потонувшем корабле последнего убежища.
