На несколько мгновений женщина ослепла и оглохла от боли. Резкий удар полоснул ее по ключице. Когда Алексеева сумела открыть глаза, увидела в руках мучителя узкий ремень с пряжкой.
«А дела у меня совсем плохо…» – мелькнуло в голове у Марины.
– Я повторяю вопрос: кто надоумил Юру взяться за твое спасение? – В голосе Павла проскользнули фанатичные садистские нотки.
– Я не знаю. – И это было чистой ложью. Казалось, избавить себя от всепоглощающей боли, хоть на несколько мгновений – так просто. Имя «Митя» едва не сорвалось с губ. Усилием поднять голову. Встретиться с перекошенным от страха лицом мальчика. Нет. Никогда. – Я не знаю.
– Это был Хохол, да? Благородный защитник обездоленных и угнетенных! – презрительно бросил Иванов.
– Как… зовут Хохла? – с трудом выговорила Марина.
– Женей его зовут, а почему Хохол – хрен знает, он на станции всего полгода живет, его с Кольца выгнали, – ответил вместо начальника Савченко.
«Женя…» – не забытое за столько лет, любимое имя придало сил и воли к жизни.
– Так это был Хохол? – спросил Павел Михайлович.
– Нет, – ответила Марина. И тотчас поняла, что ее подловили, как девчонку.
– Значит, не Хохол? А кто тогда? – вкрадчиво поинтересовался старший помощник начальника станции.
– Я не знаю, – выговорила Алексеева. Держать голову прямо не представлялось возможным. Коротко стриженные волосы падали на взмокший лоб и прилипали сальными прядями. Губы не слушались.
– Нет, ты знаешь. Сама сказала, что это не Хохол. Значит, знаешь, кто. Отвечай.
– Я не знаю…
Вспышка боли. Голова казалась свинцовой. Глаза слезились.
– Кто? – голос Иванова пробивался как сквозь вату.
– Я не знаю.
А потом Марина и вовсе не могла отвечать. Жестокий удар по лицу – и губы одеревенели от боли.
– Все равно найду крысу. И выкину на съедение мутантам! А тебя я отдам охране, чтобы пустили по кругу! – словно издалека донесся гневный крик Павла Михайловича.
И все провалилось в темноту.
Обещание сделать из Марины бесплатное развлечение своим верным псам из охраны Иванов сдержал. Алексеева пришла в себя привязанной к решетке за руки все в той же комнате, где ее допрашивали. Куртка и ремень снова исчезли. Женщина с трудом открыла глаза. Верных соратников Павла Михайловича в комнате было порядка десяти человек. Было шумно и душно, нечем дышать. Марина закашлялась, сплюнула кровь.
– Очухалась, – ухмыльнулся Савченко. Алексеева узнала его по голосу, перед глазами по-прежнему плыла муть.
– Очень даже ничего, – оценил один из охранников, – хорошенькая.
«Интересно, как долго они не видели бабы, что даже в таком состоянии я кажусь им “ничего”?» – тоскливо подумала Марина. Она даже знать не желала, как выглядит теперь ее тело, боялась сломаться, сдаться при виде того, что с ней сделали.
Женщину охватило странное безразличие. Голова упала на грудь, ноги подкосились. Руки, перетянутые веревкой, сразу заломило.
Дальше… Марина закричала от боли, когда пахнущий перегаром и нестираной одеждой мужик облапал ее грудь. Казалось, что каждое прикосновение кромсает тело на куски.
Полный муки вопль позабавил насильников. Отпуская сальные шутки, с хохотом и матом с Марины попытались стащить камуфляжные штаны.
– Дайте мне! Мне Михалыч разрешил! – раздался звонкий молодой голос.
«Митя… Ну почему же…» – с горечью подумала Марина.
– Ну, валяй, малец! – ухмыльнулся Савченко. Видимо, он был за старшего в отряде охраны, и, похоже, главным по экзекуциям. – Ты на допросе отличился, знатно ты ее ремнем!
«Не может быть… Митя!» – от страшной мысли Алексеева даже пришла в себя.
Анохин подошел к женщине вплотную. Марина заметила, что у него на лбу блестят мелкие капельки пота. Светлые волосы торчали смешным ежиком, а усталые карие глаза были совсем не детскими…
Митя снял со спины автомат, повернулся к женщине спиной. Раздался щелчок затвора.
– На пол все! Живо! Руки за голову! – в наступившей тишине раздался чуть дрожащий, но полный решимости голос.
– Э, Митяй, ты че? – удивленно спросил Савченко.
– На пол, я сказал! – крикнул Анохин. Казалось, он был на грани истерики. Автомат в руках чуть подрагивал.
– Брось «калаш», живо! – приказал охранник.
– Кирилл, отойди! – взвизгнул паренек.
Что было дальше, Марина помнила плохо. Перегруженный эмоциями мозг отказался воспринимать происходящее. Прогремел выстрел, и Савченко упал. Остальные среагировали почти мгновенно. Митю повалили на землю, скрутили руки за спиной.
Юноша поднял страдающий взгляд на Алексееву.
– Простите меня. Ничего не вышло… – прошептал он. По его щеке медленно покатилась слеза.
– Очнитесь, очнитесь, пожалуйста! – шептал где-то в темноте юношеский голос.
Сознание возвращалось толчками, а глаза по-прежнему не открывались.
– Митя? – позвала Марина.
– Да, это я, – слова звучали невнятно.
В тусклом свете аварийных ламп Алексеевой удалось рассмотреть лицо юноши. Заплывшие синяками щелочки глаз, рассеченный лоб и щека, светлые волосы слиплись от бурой крови.
– Собрат по несчастью, – горько шепнула она.
– Ничего, это все ничего… Что дальше-то будет?
