Аня же обладала тяжелым характером. Когда случилась Катастрофа, Марина встретилась с подругой в бункере – девушке, как сотруднице факультета, несказанно повезло. Или не повезло. Потому что очень скоро, когда глобальные бытовые проблемы бункера были более-менее решены, Анин характер окончательно испортился. Особенно после того, как Григорий Николаевич выкинул на поверхность Лешу, человека, которого она спасла, рискуя жизнью. «Зачем мне все это надо?» – стало любимой фразой девушки. А в бункере устанавливали всеобщую трудовую повинность, пытались наладить культурную жизнь, руководство – в основном Марина, как ровесница большей части обитателей подземного убежища, – старалось избегать накала страстей. Среди толпы совершенно чужих людей, которые волей судьбы объединились в вынужденную общину, невозможно было избежать разногласий. Накричать на подругу Алексеева не имела морального права, а терпеть и дальше ее постоянную злость на весь мир, хмурое лицо и обиженно сдвинутые брови не могла.
– Ну чего, чего тебе не хватает в этой жизни? Мы тут все равны, все одинаково питаемся, одинаково одеваемся, разве плохо? – мирно поинтересовалась Марина, отхлебнув морковного чая из битой железной кружки. Основу рациона составляли корнеплоды, которые выращивались при свете ультрафиолетовых ламп, и чай из сушеной моркови стал основным и любимым напитком бункера. Поначалу плевались – от его пресного и сомнительного вкуса, который после остатков стратегических запасов заварки казался гадким пойлом. Потом притерпелись, сдружились, и горсточка сушеной морковки обязательно находилась у каждого в кармане или в узелке возле спального места.
– На поверхность хочу, – мрачно заявила Аня.
– В разведчики, что ли? Ну, давай я тебя возьму в экспедицию, Григорий Николаевич никому не отказывает в инициативе, – улыбнулась Марина.
– Ты не поняла. Я прежнюю жизнь хочу, чтобы как раньше.
Алексеева удивленно раскрыла глаза. Такие разговоры в бункере считались крамольными и были не в чести.
– Ты же понимаешь, что ничего не вернуть, – тихо ответила девушка. К горлу подступил комок. Пожалуй, самой больной темой после двух лет существования под землей становились воспоминания о прошлой жизни.
– Мне тут не нравится.
– А кому нравится?.. – горько усмехнулась Марина. – Ты это дело брось, так и свихнуться недолго. Нужно жить и радоваться тому, что мы выжили. Это у тебя характер такой, Анька, тебе и в старом мире все плохо было.
«Наташа-Наташенька, почему ты не спаслась… Почему страшный мир забрал тебя, а не Аню? – проскользнула в голове нехорошая мысль. – Нет, так думать нельзя, все предрешено за нас. Значит, так было нужно. Прочь глупости!»
Алексеева старательно оберегала себя от ненужной рефлексии. Где-то в глубине души она понимала, что потихоньку озлобляется, становится хуже, намного хуже, чем прежде. И в то же время – лучше. Теперь она никогда бы не бросила друга в беде, хотя жизнь разведчика учила иному – бросай товарища и спасай себя, потому что в следующий раз может не повезти тебе, и тогда никто не даст и ломаного гроша за твою жизнь. С другой стороны, особая власть в бункере сделала ее жестче, циничнее, теперь пришло понимание, что человек действительно ничего не стоит в выжженном войной мире.
Раньше быть отзывчивым было не модно. Престижным считалось заработать горы денег, урвать кусок побольше. Жизнь не раз прикладывала девушку головой об стол, за доброту плевали в лицо, за милосердие – предавали.
