– Давно-давно, еще до Катастрофы, мой любимый человек получил травму, – вслух начала размышлять Марина. – По нынешним меркам, когда каждый день видишь, как умирают люди, пустяковую. Но тогда это казалось концом света. И тогда я, несмотря на все трудности, осталась рядом и помогла ему встать на ноги. А через неделю он предал меня, забыл. Когда мы пару раз встречались после, вел себя так, будто я чужая, да не просто чужая, а случайная женщина с улицы. Тогда это казалось настоящей бедой. Сколько слез было пролито. А сейчас что? Сейчас есть проблемы намного важнее, чем разбитое сердце. Сотни разбитых душ, искалеченных судеб. И никто никогда не будет помогать за «спасибо», каждый стремится только к собственной выгоде. То, что было возможным на поверхности, в наших катакомбах – табу. Милосердие, любовь, верность? Это слова, пустые и забытые. Кто мы теперь? Жители подземелья. Жалкие рудименты обновленного мира. Там теперь новые хозяева, а нам здесь просто хочется выжить. Когда самоцель – выживание, весь мир – одна сплошная экзистенциальная теория. Кругом все плохо, кажется, пора сложить лапки – а мы боремся, напоминая лягушку в молоке, которая барахталась, взбила масло и выбралась. Мы тоже хотим выбраться, но куда? На поверхности жизни нет. Здесь тоже. Мы – замкнутая популяция, обреченная на вымирание если не от голода и радиации, то от генетических мутаций. Через три поколения все жители бункера станут друг другу родственниками, и мы просто исчерпаем генофонд. В прежней жизни у нас было столько проблем… Денег нет на новый компьютер. Бросил парень, цветы не дарит, гад, правда, Ань? Белую юбку в стиральной машинке с красным шарфом постирали, теперь она бледно-розовая и в разводах, вот горе было, а? Столько слез проливали зря. Столько всего мелочного и ненужного крутилось вокруг, и только сейчас все поняли, что это были семечки. А сейчас мы пытаемся выкарабкаться, и наша главная цель – не утратить человеческий облик. Мы готовы воровато шнырять по поверхности, опасаясь новых хозяев вымершего мира, тащить под землю остатки того, что удалось накопить нашим предшественникам, но все равно жить. Согласись, так лучше, чем никак. Мы не ценили. Не осознавали, что мир, в котором мы жили, – прекрасен. Ты помнишь, как солнце играло в окнах Главного здания МГУ на закате, как пылало небо за нашим корпусом? А мы сидели на работе и жаловались друг другу, что устали, нет денег, лень тащиться до метро… Помнишь, как здорово, когда на рассвете выходишь из дачного домика? Роса играет на траве, каждая капелька – такое маленькое солнышко. У тебя на даче росла елка… Зимой каждая иголочка была припорошена снежком. А у бабушки в саду росли яблоки. И можно было утром открыть окно, полной грудью, без противогаза вдохнуть воздух, потянуться к ветке яблони и укусить яблочко. Наши дети не знают, что такое дача, что такое солнечный свет, яблоки, шоколад. Единственная сладость, самая долгожданная и желанная, – это морковка с сахаром, благо, нашлись запасы на одном из складов. Осточертевшая, надо сказать, морковка. Я все бы отдала, чтобы вернуться обратно, чтобы видеть не свинцовое небо через грязный плексиглас, а розовые облака на синем небе. Чтобы смотреть не в бетонную стену бункера, а в широкое окно, видеть перед собой любимый город. Чтобы пойти в поход, бруснику с кустов собирать – а я, глупая, не любила походы. Чтобы… чтобы в Крым вернуться, хоть на час, и опять увидеть море…
Марина всхлипнула, утерла рукавом выступившие слезы.
– Еще раз посмотреть на любимые города, встретить закат на перевале и уснуть в палатке… Искупаться в теплой воде, пройтись по берегу в платье, в легком платье с кружевами. Сбросить этот ненавистный камуфляж, больше не надевать химзащиту, не считать медикаменты и не пытаться объяснить детям, что такое цветы, воздушные шарики, машинки и вертолетики на дистанционном управлении… – Голос девушки дрожал, грудь давили рыдания.
«В этом бункере нет людей, которым я могу поплакаться в жилетку. Даже Ане – не стоит, ничего хорошего из этого не выйдет. Наташа, почему тебя нет рядом?» – с болью подумала Марина.
– Это я и хочу вернуть, – холодно отозвалась Аня.
В дверь постучали.
– Марин, там опять девки поскандалили, пойдешь, разберешься? – позвал дежурный, кивая в сторону коридора.
– Дождешься? Я быстренько, – на ходу бросила Алексеева, натягивая куртку поверх футболки. Слезы мгновенно высохли. Что ни говори, заботы – лучшее лекарство от рефлексии.
Когда Марина добежала до второго этажа бункера, сам скандал уже завершился. Одна девица, на два года моложе ее, плакала навзрыд, вторая стояла насупившись, понимая, что от выговора им не отвертеться.
– Восемнадцать лет барышням. Всего лишь восемнадцать, – пробормотала Алексеева.
