Раньше в библиотеке книжки выдавали под запись, по несколько штук на руки в читальный зал. Теперь же, когда полуразрушенные залы стали никому не нужными, предметом вожделения молодых ученых и студентов было книгохранилище. Туда звала ребят не жажда наживы, а чистое любопытство и любовь к книгам, отзвук былого студенчества. И наконец мечта сбылась.
– Я не хочу, – ответила Марина, не поднимая глаз.
– Как так?! Ты же мечтала на книжки посмотреть, мы так долго ждали этого разрешения, а теперь – нет?! – неподдельно удивился Ваня.
– Не хочу – и все! – Алексеева начинала раздражаться.
Каждое утро для девушки начиналось одинаково – с ожидания конца дня, когда можно было снова забиться под покрывало, укрыться с головой и никого не видеть и не слышать. Общество действовало на нервы. А в закрытом бункере не было уединения. Начальство постоянно дергало новыми распоряжениями, надо было следить за жизнью подземных обитателей, смотреть, слушать, знать.
– Ты совсем не компанейская! – обиженно протянул Волков.
И терпение лопнуло.
– Зато ты компанейский! – крикнула Марина. – Ты когда последний раз был в экспедиции?! Месяц назад, два? А я на той неделе! Ты на поверхность ходишь по сменам, тебя никто туда не гонит постоянно! А мне осточертело каждые две недели натягивать на себя противогаз и таскать тяжеленные рюкзаки! Надоело!
Из глаз хлынули злые слезы. Спокойная и выдержанная обычно, девушка сорвалась. И досталось тем, кто больше всех доверял и сочувствовал.
Так выходит в жизни – гнев и обиду человек выплескивает на ближних. На тех, кто ни в чем не виноват, не заслужил упреков. Когда эмоции хлещут через край, перед чужими людьми сдерживаться проще. И куда больнее слышать ласковый укор родного человека, чем жестокую насмешку того, кто бесконечно далек.
Бич мира сего – непонимание. Одиночество и тяжесть неразделенной горечи ломает людей. Когда родные вдруг отходят неимоверно далеко, не желая понять глубокие душевные переживания, внутри становится пусто и плохо. Кажется, что весь мир хочет больнее задеть, уколоть равнодушием и холодностью. Притворное сочувствие и безразличие в глазах глубоко ранят. Пренебрежение медленно убивает последние ростки сострадания и жалости, топчет их, закапывает на самое дно души, и много времени пройдет, прежде чем они смогут возродиться снова.
Здесь, под землей, где каждая эмоция была гипертрофирована, гротескна, отчуждение и непонимание поселилось в каждом. Когда на поверхности сущий ад, когда холодно, хочется есть и спать, когда нет надежды, сохранить сочувствие и понимание казалось невозможным. Ломались самые сильные, самые стойкие, те, кто должен был всегда успокоить и подбодрить. Когда плачет тот, кто в самой трудной ситуации всегда шутил и утешал других, становится поистине страшно. В такие минуты каждый житель последнего убежища кожей ощущал холодный ужас безнадежности. В мире, где не во что было верить. Когда бункер становился маленькой вселенной для последних выживших, можно было рассказывать детям на ночь о том, как будет прекрасна будущая жизнь на поверхности – но не надеяться, не ждать и не желать.
Когда мир разделился на «до» и «после», это доведенное до абсурда деление диктовало свои правила на жизнь. Менялись нормы и роли, а человек эволюционировал все дальше и дальше – и откатывался назад. В девятнадцатом веке сострадание, взаимопомощь и любовь к ближнему считались лучшими качествами, достойными высшей награды. Двадцатый век велел подавать руку помощи товарищу, но рассчитывать лишь на себя. Двадцать первый век научил убирать эту руку, прятать за маской и горе, и радость, не ждать, не просить сочувствия. Жалость и желание помочь стали позорными чувствами, достойными порицания и насмешек. Человек, умоляющий о сострадании, раздавленный, истерзанный страшным миром, считался слабым, ничтожным. В таких плевали, от таких отворачивались. И шли дальше – по головам, по сломанным судьбам и искалеченным душам. И достаточно было лишь обернуться назад, поднять упавшего, прижать к себе, утешая, и человечество было бы спасено. Техническая революция и духовный регресс, когда homo sapiens постиндустриального мира уподоблялся мрачному варвару Средневековья, сгубили последнюю цивилизацию, загнали под землю, похоронили заживо в тесных бункерах и метро. Но даже там «цивилизованный» современный человек не сумел понять своих ошибок. И вновь, и вновь наступая на те же грабли, он продолжал убивать себя своими собственными руками.
Марина бросилась прочь.
– Как с цепи сорвалась! – недовольно проворчал Антон.
Ему суровости было не занимать. Приученный с детства верить только себе, терпеть боль и лишения, он казался несгибаемым великаном среди бушующего моря. И плакал в подушку по ночам, обнимая плюшевого зайчика, которого он подобрал на поверхности полтора года назад, думая, что никто не видит и не знает об этом…
Дежурный по этажу постучался в дверь кабинета Алексеевой. Марина утерла слезы ладонью и вышла.
– Тебя Григорий вызывает, – доложил юноша.
