Сказав это, он зашагал к входу в замок, довольный одиночеством. Он понял, сколько месяцев был не в своей тарелке, когда рядом постоянно присутствовали люди. Почти всю жизнь он провёл в лаборатории, и колбы со смесителями были для него и родителями, и друзьями, и любовницами. Теперь всё вернётся в своё русло. Дай Боги, Никоро поставит отца на ноги, и тот отправится в столицу, оставив его наместником, как было в детстве. И тогда ничто не будет отрывать его от грандиозной работы над…
Триксель поднялся по ступенькам, толкнул резную дверь и оказался в громадном холле. У противоположной стены вверх уходили две широкие винтовые лестницы. Он уверенно двинулся к правой. Та вывела его на второй этаж, где имелся почти такой же обширный зал, от которого отходили пять длинных коридоров. Каждый из них оканчивался очередной винтовой лестницей, являвшимися своеобразными осями пяти башен. Башни носили свои имена.
Поднимаясь по ступенькам главной, башни Асага, Триксель разглядывал стены, увешанные шпалерами и картинами, на которых была запечатлена вся история Канстеля. Если на первом ярусе висели изображения людей на фоне скал и моря, портреты первых правителей, то по мере продвижения наверх, к покоям отца, можно было увидеть шпалеры с панорамами крепости, а затем и города, который появился позже. На отдельных рисунках скакала конница, размахивая копьями, огненными узорами рассыпалось чародейское пламя в руках у волшебников, а вдалеке реяли корабельные паруса.
Наконец, у двери покоев Берруна Нурвина висел портрет самого отца — статный воин в мощных доспехах. Над его головой изящным мазком сиял голубой нимб, а за спиной огненными силуэтами застыли существа о шести руках. Все они смотрели ему в затылок, их гротескные лица оскалились в зубастых улыбках. Неведомый художник запечатлел демонов так реалистично, будто рисовал их с натуры. Что, конечно, было полной чушью.
Куда повесят портрет самого Трикселя, горбун не знал. Выше покоев отца жилья не было. Мужчина впился длинными пальцами в грудь, сделал глубокий вдох и выдох, и, толкнув дверь, вошёл в комнату.
Что я знаю об океане?
То, что он смертельно опасен.
И этого мне достаточно, чтобы туда не соваться.
Утро на берегу залива Ваэльвос выдалось пасмурным. Небо застилало светло-серое полотно туч, иногда накрапывал редкий дождик, сметаемый в сторону порывами штормового ветра. По изломанной пляжной полосе, покрытой галькой, быстро перебирали лапками множество мелких крабов. Ритмично накатывали волны, прибивая к суше облака белой пены и вынося десятки бесхозных ракушек.
Впрочем, местным рыбакам плохая погода абсолютно не мешала заниматься любимым делом. Два мастера удочки и лески из деревушки Каплевон, что находилась в пяидесяти милях к востоку от Канстеля, направлялись на своё привычное место ловли — Каплевонскую косу.
Шурша по гальке старыми, много раз латанным сапогами, они в который раз перемывали косточки своему хозяину, ренеду Ускену, который совсем недавно повысил налог на доход. Зачем, когда сезон и так выдался чересчур богатым на улов, и цены на рынках Канстеля скатились до жалких пяти серебряных за фунт — никто не понимал. Бурную беседу, изобиловавшую простыми, но ёмкими эпитетами, а также описаниями процессов соития ренеда с различными видами животных, заглушал шум моря и крики чаек, стремительно носившихся и высоко в небе, и у самой кромки воды.
На косе было довольно людно. Рыбаки рассеялись по всей её протяжённости, стоя по пояс в воде; в руках виднелись длинные удочки из гибкой, но упругой древесины среброзки.
— Ум» ос их утопи, откуда они берутся? Много у нас рыболовов? Ты да я, да кузнец Буркер, да братья с мельницы. Откуда берутся остальные? Не лень сюда приходить? Пусть бы ловили у себя, зачем другим клёв портить? — негодовал старый Таперс, размахивая пустым ведром.
Проходя мимо рыбаков, они неодобрительно косились на каждого. Наконец, добравшись до самого конца косы, вошли по пояс в воду. Врадек ойкнул, едва не бултыхнувшись в неё всем телом.
— Осторожно, сынок. Здесь ноги вязнут, но лучше места для ловли подпесочников не найти на всей косе, — сказал Таперс и, посмотрев на других рыбаков, сплюнул. — Салаги.
Прошло два часа. В море вышли рыбацкие лодки, покачиваясь в нескольких кабельтовых от косы и вызывая неодобрительное бурчание Таперса. Трижды начинало моросить, но воздух становился всё теплее. В миле от берега заклубилась пелена тумана. Врадек смахнул с уныло обвисших светлых усов дождевую воду, посмотрел на ведёрко, прикрепленное к поясу. В нём слоями лежал десяток плоских, похожих на блины, рыбёшек.
— Ужин сегодня выйдет на славу, — довольно сказал он отцу.
Тот не откликнулся. Врадек повернул голову и увидел, что Таперс опустил удочку, глядя куда-то влево.
— Что случилось, батя?
