Мы пришли из-за обширного океана, претерпев много невзгод и держась лишь за веру в Ум» оса. Мы бежали, и может быть, не зря — нас встретили земли просторные, покрытые лесом и населённые множеством зверей, которых доселе мы не встречали. Мы возврадовались увиденному, но было и то, что повергло нас в ужас. С некоторыми людьми начали происходить неведомые вещи. Была ли это болезнь, или проклятие богов — не знаю. Боюсь, что эта земля наше наказание, а вовсе не спасение, каким показалась вначале. Я молюсь…
Цок-цок-цок. Этот звук отдавался в голове назойливой болью. Вторая неделя путешествия подходила к концу. Пыльная просёлочная дорога, ведущая от Геррана, вливалась в широкую ленту тракта, который горизонтально рассекал обширную Миргордскую равнину, доходил до Забрасина и там разделялся на множество других дорог. Те, в свою очередь, вели на юг, к прибрежным городам залива Ваэльвос, на север — к густым лесам полуострова Каседрум, и на запад — к бассейнам Англерса, Лиары и столице Элеур.
Миргордская равнина занимала едва ли не четверть всей Изры. Вдали, за зелёным лугом, по правую руку высились гряды поросших смешанным лесом холмов. Оканчивались они лишь у холодных предгорий сурового Каседрума. В тамошних тёмных закутках, поросших ельником и бурым лишайником, редко ступала нога человека. Гулявшие слухи о ковенах одержимых и неведомых зверях заставляли охотников и лесорубов заниматься своими делами на южной половине равнины.
По левую руку леса были преимущественно лиственными. Многочисленные дубовые, солнцедавные и грабовые кущи перемежались светлыми среброзовыми рощами и служили кровом для всевозможной живности и зверья по-крупнее. Жемчужиной этих зелёных пространств был Забрасин, город-приют для ремесленников, фермеров и торговцев всех мастей. Впрочем, главная его особенность заключалась не в этом.
Всадники неторопливо двигались посреди зелёных лугов. В миле от них из-под тёмного лесного полога вытекала тонкая ниточка реки, на берегах которой ютились десятки деревянных изб. Юго-восточный ветер доносил отдалённый лай собак и смутно угадывавшийся запах дыма.
Горячий июльский воздух полнился щебетаньем полевых пташек и слитным жужжанием мошек. Звон цикад въедался в голову подобно тупому зубилу. Гирем обливался потом, пока не последовал примеру Джарката и не сбросил с плеч плащ, оставшись в лёгкой рубахе. Вишнёвые Оковы были приторочены к седлу, слева болтался походный мешок. Гарапас сносил походные невзгоды со всей присущей бадакайским скакунам стойкостью и гордостью.
— Ничего, родной, ещё неделя-другая — и ты как следует отдохнёшь, — юноша погладил животное по шее. — В Забрасине тебя ждёт огромная бадья с овсом.
Выпрямившись, Гирем поймал взгляд Джарката, который покачивался на спине рыжего коня по кличке Тепралан. Историк, казалось, переносил жару гораздо легче них. Он неутомимо шутил, поддерживая затухавшие разговоры, рассказывал разные истории о Бьялви и людях, населявших тамошнее плоскогорье, пытался вступать в полемику с Остисом, что каждый раз заканчивалось презрительным джаркатовым «Я умываю руки». С артарианцем Джаркат нашёл язык в первый же день, когда помог тому выследить зайца, которого выдали торчавшие из травы уши. У историка оказались очень зоркие глаза. Вместе с солдатом они приготовили вкусную мясную похлёбку, которую похвалил даже отец.
К Сиверту, который оставался скрытным и нелюдимым в первую неделю, Джаркат нашёл подход не сразу. Гирем случайно обернулся и успел увидеть, как историк закончил что-то тихо ему говорить и хлопнул его по плечу. В последующие дни Сиверт стал постепенно приходить в себя, хотя смотреть ему в глаза Гирем всё равно не решался.
Сложнее всего Джаркату приходилось с Рензамом. Не то, чтобы отец явно выказывал неуважение к своему спутнику. Нет, он порой отвечал на его вопросы или задавал свои. Однако при этом в выражении лица Рензама всегда сквозило холодное недоверие. Владыку Ректагеррана историк явно сторонился.
Гирем прекрасно понимал новообретённого товарища. Отец всегда отталкивал от себя людей, даже близких. Порой юноше казалось, что в этом виноват он сам. Все крохи заботливости, что остались у Рензама, он оставил ему, приёмному сыну.
«Именно из-за этого Джензен покинул дом и отправился в Элеур», — когда Гирем думал так, ему становилось стыдно. Как будто он забрал у младшего брата то, что ему не принадлежало.
