— И много там?
— Вполне достаточно за те пять минут, которые тебе понадобятся, чтобы запугать своего начальника и заставить его отказаться от возбуждения дела.
— Тогда до завтра, Исаак. Смотри, не потеряй мои деньги.
Гринберг вышел из кабинета и, взяв под руку стоявшего в коридоре Штейнберга, повел его на улицу.
— Исаак Соломонович, я не согласен.
— С чем, Генрих Карлович?
— С тем, что имя честной девушки будет фигурировать в этом деле, и не дай бог в суде. Тогда придется повторить то, что они ей говорили, а это мерзость.
— Я с вами полностью согласен, а поэтому никакого дела не будет. Я сейчас отвезу вас в вашу берлогу, где вы будете спокойно отлеживаться до полного выздоровления под бдительным присмотром Серафимы Дмитриевны.
— Сколько я вам должен?
— Не стоит беспокоиться, все уже оплачено.
— Но я не привык, когда за меня платят, тем более дама.
— Если это вас успокоит, молодой человек, то платила не дама.
Они вышли на улицу, сели в коляску и через пять минут были уже около трактира, где уже стояли два извозчика, и царила непривычная суета.
— Новые постояльцы. — Догадался Штейнберг и, простившись с адвокатом, легко преодолел три ступеньки, но в дверях нос к носу столкнулся со старым знакомым — титулярным советником Булановым. Три года назад он был в составе комиссии по рассмотрению жалобы детей Московского воспитательного дома, где Штейнберг замещал своего заболевшего дядю Вильгельма Брандта.
— Ваше благородие, Иван Александрович, какими судьбами? — Ехидным голосом продекламировал Штейнберг заученную в юности театральную фразу.
— Здравствуйте, Генрих Карлович, могу задать вам тот же вопрос.
— Я приехал к другу, и в ближайшее время мы возвращаемся в Москву.
— А я по работе, опять с комиссией, только на этот раз в качестве главного лица.
— Рад за вас, вы делаете карьеру, ваше благородие.
— Растем понемногу, начальство ценит преданных людей. Если вас не затруднит, обращайтесь ко мне ваше высокоблагородие.
— Поздравляю ваше высокоблагородие. Вы в восьмом классе, или уже в седьмом?
— Пока в восьмом — коллежский асессор, но после этой командировки, вероятно, получу надворного советника. А что это с вами случилось?
— Вы про это, — Штейнберг уже привычным жестом показал на синяк, — некоторые господа были непочтительны с дамой.
— Вроде повзрослели, а все никак не успокоитесь? Помню, в Москве вы со своим дядей создали нам проблемы, впрочем, я не в обиде, все равно у вас ничего не вышло.
— Ну и вы тоже оказались в убытке.
— Вы про взносы вашего дядюшки? Чепуха, вместо одного выбывшего придет десяток новых, у нас все отлажено. До меня только сейчас дошло: вы тоже здесь остановились?
— Да. Прекрасное заведение.
— Спасибо за рекомендацию, думаю, мы еще увидимся.
— Всего хорошего, ваше высокоблагородие.
Штейнберг не нашел Соколова, который опять куда-то исчез, вернулся к себе в номер и собрался было отдохнуть, но тут опять появился Вацлав Каземирович.
— Собирайтесь Генрих Карлович, будем переезжать.
— Куда?
— В более надежное место. Серафима Дмитриевна приказала переселить вас в одну из гостевых комнат.
— Зачем?
— Для вашей безопасности.
Собрав вещи и документы Штейнберг, с помощью управляющего и молоденькой горничной перебрался в дом хозяйки. Гостевая комната, предоставленная в его распоряжение, была обставлена с претензией на роскошь, правда, по местным, провинциальным меркам, но для Генриха, привыкшего к спартанской обстановке, показалась очень уютной и комфортной. Разложив вещи, он сел за стол и принялся за работу. Незадолго до обеда его навестила все та же горничная и молча, протянула меню. Генрих не стал спорить, заказал обед и продолжил работу. Когда обед принесли, оказалось, что отсутствует самое главное — пиво.
— Барыня сказала, что доктор запретил вам пить пиво, и приказала заменить его клюквенным морсом.
Штейнберг несколько опешил от подобного заявления, поскольку уже давно в этой жизни решал все сам, что даже не стал спорить. Откровенно говоря, подобное проявление заботы о его здоровье было ему приятно, в чем он чистосердечно сам себе и признался. Быстро расправившись с обедом, Штейнберг продолжил свою работу.
Эдвин ван Дейк внимательно рассматривал вошедшего господина. На вид ему было около пятидесяти лет, как и самому ван Дейку. Одет был неброско: темно коричневый аби и такого же цвета кюлоты хорошо гармонировали с бежевым камзолом, белыми шелковыми чулками и темно- коричневыми ботинками. Дополняли картину шелковое жабо и манжеты. Простота одеяния могли ввести в заблуждение любого, но только не ван Дейка, который сразу понял, что позволить себе подобное мог только очень состоятельный человек. Это наблюдение несколько улучшило его настроение.
— Мне не назвали ваше имя, или я что-то пропустил? — спросил ванн Дейк по-голландски.
— Извините, если не трудно давайте перейдем на французский или немецкий. С голландским языком у меня небольшие проблемы.
— Хорошо, пусть будет французский.
