— С моей стороны нет никакого подвоха. А что насчет вас, господарь благородный нарешает, не ведаю. Только всё лучше, чем живыми в руки угодить мясникам, — неторопливо ответил гвардеец и, заметив, что Брасс рядом нигде не маячит, тихо добавил. — Мне нет резона вас сдавать патрулям. Я сам хочу из этой мясорубки ноги сделать. А мы, в крайнем случае, сообща этого хлеща спать уложим. Борислав, как в себя придёт, за меня поручится.
— Я тебя услышал. Буду думать. До границы нам ещё двое суток тащиться, — размеренно ответил здоровяк и протянул вперёд похожую на сковородку ладонь, серьёзно добавив: — Я Малыш, и у меня правило — бить морду любому, кто над этим засмеётся.
— А чего тут смеяться? Ты и в самом деле… мелковат, — глядя на него сверху вниз, ответил зеленоглазый, и они оба заржали.
Дно некогда полноводной реки сейчас представляло собой выжженный солнцем глиняный каньон. Тут и там его поверхность была изъедена трещинами, сквозь которые поднимался жёлтый дым с едким запахом серы. Некоторые из них были шириной в полтора-два метра и вели вглубь земли — так глубоко, что естествоиспытатели, спускавшие туда длинный канат с грузиком, так и не обнаружили дна. Считалось, что разломы образовались сто лет назад вместе с уничтожением Лангарда. Вода хлынула вниз, в эти полости, и река опустела.
В глубине глаз бегущего Крестника тускло горело зелёное пламя, позволяя ему даже на почти гладкой поверхности замечать неуловимые следы, оставленные небольшой группой Свежевателей.
— Шесть тварей, опережают нас на десяток минут. Трое что-то волокут, вероятно, похищенных. Двигаются быстро и наверх, судя по всему, выбираться не собираются.
— Русло огибает форт Равен и уходит на север, к Сломанному Каньону и крепости Гудрун. Вероятнее всего, твари тащат девушек туда. Им попросту незачем подниматься наверх, — уверенно ответил Ланнард. Несмотря на то что они бежали уже полчаса, он даже не выглядел запыхавшимся.
— Откуда вам это известно? — поинтересовался разведчик. Про север в основном ходили лишь слухи, и ему не хотелось полагаться на полученную из них информацию.
— Отец рассказывал. Тридцать лет назад объединённой армии удалось взять эту крепость. Стены на поверхности по большей части были разрушены магами, но подземелья сохранились, там они держат пленниц. — ещё более холодно, чем обычно, ответил ему Ланнард.
— Вот как. Может, тогда вам известно, почему они похищают исключительно женщин?
Вместо ответа Белый Барон схватил его за плечо и отбросил к стене каньона, после чего рухнул ниц и накинул на голову капюшон. Крестник поначалу опешил на пару мгновений, но, быстро сориентировавшись, вжался в небольшое углубление, вымытое когда-то в скале водой. До его слуха донёсся тонкий и скорбный крик, исполненный тоскливой боли и неутолённой жажды крови. Высоко над их головами, на фоне синего неба, виднелись три кружащиеся точки, на которые разведчик поначалу не обратил никакого внимания, приняв их за птиц. Только сейчас, когда он напряг зрение, наполнив его внутренним огнём, он смог разглядеть силуэты подробнее.
Крик повторился снова. Фигуры медленно снижались, продолжая танцевать среди облаков. По-своему они были даже красивы — какой-то причудливой, нечеловеческой красотой. Вероятно, такими представляют некоторых женщин безумцы — крылатыми хищницами с длинными серповидными когтями на нижних лапах, способными вскрыть грудь и лишить сердца. Гибкие, стремительные, изящные, они могли казаться наполненными восторгом полёта и охоты… Если бы не искажённые страданием лица — совсем человеческие, на которых навеки застыл смертельный ужас и невероятная боль.
Она же отражалась в их крике. Усиленный слух Шейла мог разобрать в нём обрывки слов. Эти создания жаловались на судьбу и молили о помощи, будто в изуродованных телах, словно в насмешку, оставалась частица души и сознания. Это пугало больше всего. Крестник с трудом сглотнул вставший в горле липкий комок и решил, что знать ответ на заданный недавно вопрос он не желает.
Сделав несколько широких кругов, небесные хищницы тоскливо взвыли в последний раз и устремились на запад, в сторону, где находился атакованный караван. Ланн сразу же резво вскочил на ноги и кивнул Шейлу следовать за собой, на бегу дав теперь уже непрошенный ответ:
— Они вдохнули то, что их коверкает и меняет. Ненависть — чистую и незамутнённую — ко всему живому, к самим себе и этому несправедливому миру. Некоторых она выворачивает наизнанку, выставляя наружу то, что скрывалось внутри. Наиболее нелюбимые богами или судьбой сохраняют свою человечность. Их участь более всего незавидна. Этим повезло. Есть шанс встретить быструю смерть в бою…
