Действительно ли это главное? Темное зеркало подле нее будто стало врагом. Корделия враждебно изучала в нем свои черты. Слишком безупречная внешность, слишком чистая кожа, слишком выразительные глаза в обрамлении пушистых ресниц и такой прямой аккуратный нос. Донатьен никогда не целовал ее в щеки или в лоб, только в губы. И вот только губы, отмеченные поцелуем дьявола, теперь начали казаться слишком выпуклыми, слишком пухлыми, словно обожженными.
Хоть он и срезал с нее ожерелья, но одна нитка жемчуга все же осталась на месте. Самый первый его подарок. Корделия легко отличала эти бусы по золотой застежке с бриллиантами. Изящная вещица. Ее пальцы сами потянулись к ожерелью, чтобы безжалостно сорвать. И вот нитка жемчуга, давно змейкой обвивавшая ее шею, рассыпалась, будто спали оковы. Корделия глянула на розу, на шипах которой все еще осталась их общая кровь, и поднесла нож к своим венам. Пора! Так уж вышло теперь, что нож – единственное спасение от боли. Только внешние муки помогут заглушить внутренние. Кто не страдал от любви, никогда ее не поймет. Кто не страдал из-за того, что его любовь уничтожили.
Они превратили ангела в ничтожество. Корделия едва сдерживала внутренний порыв. Вместе с непролитыми слезами в ней вспыхнул внутренний огонь. Одно неукротимое желание – уравнять себя в правах со своим возлюбленным. Это стоит сделать до того, как умереть. Корделия поднесла нож к своему лицу.
Он убивал всю ночь. При помощи духов ему удалось запереть в подвалах сотни своих недоброжелателей. И толпа, безудержно вопившая перед воротами, вдруг притихла в темницах. Всю ночь он выбирал жертв и разделывал их по одному. На изощренные пытки уже не оставалось времени. И все же для инквизиторов, попавшихся ему в числе остальных, он приготовил самые жестокие издевательства. Пусть это будет им нравоучением. Взглянуть в лицо дьявола, который вот-вот станет их палачом, для них уже оказалось невыносимым испытанием. Завтра он вывесит их останки на ограде какого-нибудь монастыря в назидание остальным. Пусть видят и боятся.
Донатьен с удовольствием вспоминал перепуганное лицо дожа, в покои которого он явился сразу после смерти. Даже облеченный властью и непомерно горделивый человек содрогается от страха, когда его костлявой шеи касается рука существа, только что выползшего из могилы. Все пугаются покойника, пришедшего по их души. Донатьен научился вовсю использовать свои привилегии мертвеца. А сейчас он просто упивался кровью и чужими мучениями. И его загрубевшая от шрамов кожа вдруг начала очищаться. В свете окровавленных свеч это было чудом и служило ему примером в дальнейшем. Нужно убивать и истязать больше, чтобы на более долгий срок вернуть себе красоту. Завтра ночью он явится к Корделии прежним. У него где-то еще остались роскошный камзол и бархатный плащ. Завтра он нарядится, как принц эльфов, нарвет алых роз на чьей-нибудь могиле и постучится в двери своей возлюбленной.
Корделия так прекрасна. Он должен вернуть свой красивый облик ради нее. Чтобы снова быть ей под стать. Ему снова нужно привлекательное лицо. Очистить кожу от рубцов и вернуть упругость членам тела ему помогает только кровь. Чем больше страданий он улавливает в глазах своих жертв, тем быстрее залечиваются его собственные увечья.
Он не чувствовал себя подлецом. В конце концов, если бы люди не сотворили ничего подобного с ним, то и он бы никогда их не тронул.
Око за око. Зуб за зуб. И даже больше того. Впервые он руководствовался принципами Библии, пренебрегая темными моралями своих колдовских книг. Что ж, даже в Священном Писании сказано хоть что-то стоящее. Все зависит от того, как это понимать.
Когда на следующую ночь он пришел в дом Корделии, за его спиной были сотни трупов и множество истошных воплей монахов какой-то обители, на изгородь которой он насажал останки инквизиторов. И с каким восторгом он все это сделал! Неуловимый, как сама ночь, мстительный и такой влюбленный.
Он принес ей розы, сорванные с могилы Анджелы. Он медлил у дверей, как неопытный юнец, взволнованный перспективой первого свидания, а потом все-таки решил войти через окно. Его красота в эту ночь блистала, пожалуй, даже ярче, чем при жизни. Лишь пара шрамов осталась на лбу, но мертвенное лунное сияние, которое обрела его кожа, с лихвой окупало этот недостаток. Он так спешил увидеть прежний восторг в ее глазах, а нашел лишь бездыханное тело с разрезанными запястьями.
