Этот человек был ее кумиром. Лицо, мелькавшее на экране, каждый раз жалило, как раскаленным свинцом. Теперь все будто встало на свои места. Это перевернутая реальность. Но, казалось, так было правильнее.
– Вы еще придете?
– Не знаю. – Она повернулась проверить, нет ли в коридоре врачей и медсестер. Не мог ли хоть кто-то из персонала или пациентов подслушать их разговор? Другому она бы ни за что ни в чем не призналась. Но этот человек знал куда больше, чем остальные. Разум, дремлющий в изувеченном теле, располагал к откровениям. К тому же этот человек долго не проживет.
– Я любил вас, Клер, как мою единственную мечту.
Она хотела сказать, что чувствовала то же, но вдруг передумала. Лицо, мелькавшее в зеркале, внезапно показалось ей куда дороже всего на свете. Лицо садиста и демона, покрытого шрамами. Лицо ее собственной извращенной любви.
Кто-то разбудил ее. Она сама не знала, отчего проснулась среди ночи. В доме было пусто и тихо. Никто не мог явиться к ней в такое время, но ощущение того, что кто-то прикоснулся к ней, было явным.
Она встала, накинула пеньюар с лентами, больше похожий на торжественное платье, и заметила, что клетка с канарейками пуста. Птицы куда-то делись, будто их переловила кошка, которой, надо признать, в доме не было. Зато на их место в пустую клетку кто-то положил свежесрезанные розы. Корделия заметила кровь на лепестках и ощутила тихое благоухание.
Как этот жест похож на ухаживание возлюбленного! Сердце встрепенулось, как птица. Мог ли Донатьен вернуться к ней посреди ночи? И если да, то почему он не остался в ее спальне?
Корделия заметила, что большое зеркало на стене разбито. От него осталась только пустая рама в человеческий рост. Осколки устилали пол под ее ногами. Кажется, на них алела кровь. Похоже, кто-то разбил стекло прямо рукой. И он был в ярости. Все зеркало разлетелось вплоть до мелких частиц.
Мог ли в дом проникнуть грабитель? Вряд ли. Корделия тотчас отмела эту догадку. Ее слишком хорошо охраняли. Донатьен нанял отличных лакеев и повара, который при его мощном телосложении легко мог выступать в роли телохранителя, когда не занимался приготовлением деликатесов. Если бы в дом проник непрошеный гость, его бы тут же выставили с побоями и дубинками. Ей нечего опасаться. И все равно она ощутила тревогу. Кругом царила тишина, как в могиле, и это было подозрительно. Ни пения канареек, ни тиканья часов, как будто жизнь вокруг остановилась. Сонное царство или мертвое царство – как ей теперь называть свой дом?
Корделия спустилась из спальни. Лестница с витыми перилами и ажурными балясинами выводила прямо в обеденный зал. Самый большой зал из нижних помещений. Камин в нем тоже был таким большим, что в нем легко можно спалить человека. Кто-то развел в нем едва заметное пламя. Оно чуть потрескивало, и отлетали искры. Одна упала прямо к ногам Корделии на мраморную ступень и опалила подол пеньюара.
– Реквием!
Это было сказано о треске пламени или о чем-то еще? Корделия подняла взгляд. Угли в зеве камина тлели мерным оранжевым свечением. Скоро они погаснут, но ощущение того, что в камине недавно что-то сожгли, останется. Ей показалось, что она уловила запах горелой плоти.
За длинным дубовым столом кто-то сидел. Его фигура смотрелась бы очень одиноко в таком большом пространстве, если бы он не напоминал сгорбившегося исполина. Корделия разглядывала его украдкой. Рваный плащ, треуголка, потертые сапоги с пряжками, колет, перевязь – все бросалось в глаза прежде, чем спрятанные в тени лицо и руки. Все же блики камина иногда падали на них. Как же сильно и безобразно он был искалечен. Скудный свет придавал его увечьям нечто дьявольское. И все же Корделия не попятилась назад, а сделала пару осторожных шагов вперед. К нему.
– Я видела, как вас казнили вчера, – тихо произнесла она. – Я это видела!
Она будто пыталась уверить в правдивости своих слов себя саму, а не его, молчаливого и мрачного. Подобного гостю из ада. Корделия осторожно приглядывалась к его мясистому лицу без клочка кожи. Он выглядел точь-в-точь как казненный вчера. Или как двойник приговоренного, если только у изувеченного могут быть двойники.
То, что она видела, ей самой казалось невероятным, но она это видела! И разве не это она хотела увидеть? В тот вечер, когда его казнили, она жалела лишь об одном, что не может подойти к нему ближе и выразить сочувствие. Да, как бы странно это ни было, но в ней тогда проснулось жгучее желание познакомиться с ним, узнать из его собственных уст, что с ним сотворили, даже ощутить его боль, если на то пошло. Она верила, что если сейчас протянет вперед руку и коснется его вывернутых щипцами пальцев, то сможет забрать у него часть его боли. Страшное желание ощутить эту боль преследовало ее уже давно. На площади она бы не смогла пробиться через охранников и инквизиторов, но сейчас он сидел здесь, если только ей это не снилось. И казалось, что ночной кошмар и иллюзия соединяются в одно.
