Я моргнула, глядя на нее. Она снова ушла, и голос стал еще громче. Я напевала, но они звучали глубоко в моей голове, громче, чем мой голос. Я раскачивалась взад-вперед, желая выбраться из мыслей, из тела, подальше от голосов. Я чувствовала себя такой уставшей. Но если я сейчас закрою глаза, к голосам присоединятся лица. Ладони болели, в ушах звенело, но я надавила еще сильнее, царапая ногтями кожу головы.
— Стоп, — выдохнула я. — Стоп.
Но голоса продолжали шептать. «Стоп» никогда не срабатывало.
Дверь опять открылась. На пороге стоял Римо. Он зашел, и я замолчала. Громкие напевы заставляли людей думать, что ты странный. Я медленно опустила руки. Кровь и кожа застряли под ногтями в том месте, где я поранила голову. Мой розовый лак местами облупился.
На мгновение меня отвлекло красное пятно на серой рубашке Римо.
— Ты убил маму и Коди? — я спросила.
Римо удивленно поднял брови. Папа всегда старался скрыть от меня все плохое, но мама все рассказывала. Римо был похож на папу. У него был такой же опасный блеск в глазах. Они были убийцами. Мама говорила, что они плохие, но ни папа, ни Римо не сделали мне больно. Милые мужчины, которых мама приводила домой, делали мне больно.
— Нет, я не убил, — ответил он.
Он присел передо мной, встретившись со мной взглядом. Другие мужчины предпочитали возвышаться надо мной. Он не выглядел грустным или будто жалел меня. Он выглядел так, словно понимал меня.
— Почему ты не убил?
Он улыбнулся странной улыбкой.
— Потому что они не мои, чтобы убивать.
Я не понимала.
— Ты бы расстроилась, если бы твоя мама умерла?
Я посмотрела на свои руки. Я любила маму. Но я бы не расстроилась. Иногда я даже ненавидела ее.
— Я плохая девочка.
— Ты пытаешься быть хорошей девочкой, чтобы люди меньше причиняли тебе боль?
Я нахмурилась, потом кивнула.
— Не надо, — твердо сказал он.
Я подняла глаза.
— Никогда не пытайся быть доброй к людям, которые причиняют тебе боль. Они этого не заслуживают.
Я кивнула, потому что именно этого, как мне казалось, и следовало ожидать.
— Твой отец будет здесь через пару часов, Екатерина. Он отвезет тебя домой.
— Домой, — повторила я, пробуя слово на вкус.
Я вспомнила тепло и счастье. Оно казалось таким далеким, как сказки, которые любил читать мне папа.
Он выпрямился и посмотрел на меня.
— Ничто не может сломить тебя, если ты не позволишь. Если ты когда-нибудь вернешься в Вегас, у тебя будет шанс покончить с этим.
Я ничего не понимала. Мое тело кричало о сне, но я боролась с ним.
— Мы заказали пиццу. Можешь взять немного.
Я кивнула. Затем мой взгляд метнулся к телевизору, прикрепленному к стене напротив кровати. Римо направился к тумбочке, взял пульт и протянул его мне. Я тут же включила его и прибавила громкость. Было уже поздно, так что все фильмы были для взрослых. Я остановилась, увидев знакомую сцену из фильма «Чужой». Вошла девушка с коробкой пиццы и поставила ее рядом со мной на кровать.
— Тебе будут сниться кошмары, если будешь смотреть что-то подобное, — сказала она мне.
— Мне нравятся эти кошмары, — прошептала я.
— Стань кошмаром, даже самым страшным из твоих кошмаров, Екатерина, — сказал Римо, прежде чем они с девушкой ушли.
Я прибавила громкость и взяла кусок пиццы. На самом деле я не была голодна, но запихнула пиццу в рот.
Мои глаза горели от усталости, но я заставила себя держать их открытыми, сосредоточившись на телевизоре.
Раздался стук. Я не отрывала взгляда от второй части фильма «Чужой». Они проводили киномарафон картины «Чужой», и мне казалось, что только если я буду держать глаза на экране, голоса и картинки останутся в стороне.
— Катенька, — тихо сказал папа.
Я оторвала взгляд от экрана, мое сердце забилось быстрее, при виде папы в дверном проеме, одетого в черный костюм и светло-голубой галстук. Его лицо было искажено печалью. Позади него стояли Римо и Нино.
— Катенька?
Имя, которым он всегда называл меня, звучало неправильно. Он произнёс его по-другому. Все было по-другому. Я больше не знала девочку, которой принадлежало это имя. Я не была ею.
Папа подошел ближе. Он также смотрел на меня по-другому, будто думал, что я его боюсь. Мама говорила, что папа плохой человек, что он причиняет людям боль, убивает их, что в конце концов он сделает то же самое с ней и со мной. Но папа никогда не обижал меня, не то что те мужчины, которых мама приводила домой, чтобы я была с ними мила.
Я уронила пульт на пол и бросилась к нему. Воздух со свистом вырвался из моих легких, когда я запрыгнула на него. Он все еще пользовался тем же одеколоном, который я помнила, и его одежда слегка пахла сигарами. Он напрягся и не обнял меня в ответ.
— Я была плохой, — выдохнула я, надеясь, что признание заставит папу простить меня.
— Катенька, нет, — пробормотал он, а затем крепко обнял меня и поднял с пола, прижимая к себе.
Я уткнулась лицом ему в шею. Мне хотелось плакать, но я уже давно перестала. Я больше не могла, как бы мне ни было грустно. Он взял меня за затылок и покачал, как делал, когда я была совсем маленькой.
