– Я хочу…
– Не в церкви, – повторил Джонатан. – Сейчас я отвезу вас домой. Свои соболезнования брату Хейзл вы можете принести позже.
Реджина не успела ничего возразить. Он решительно взял ее за локоть и вывел из церкви. По пути к ожидавшему их экипажу Реджина сердито бормотала что-то себе под нос и со злостью впечатывала каблуки в снег. Но это нисколько не улучшило ее настроения. Они сели в экипаж и направились к пансиону.
– Как он смеет! – негодовала Реджина.
– Глубоко вздохните и остыньте, – посоветовал Джонатан. – Вы ведь не хотите прикончить славного пастора его же потрепанной Библией? – пошутил он.
Реджина глубоко вздохнула не один, а целых два раза, но гнев ее не утихал, ее просто трясло от злости.
– Вы тоже считаете, что он прав, говоря все эти ужасные вещи! – резко сказала она. – Хейзл была на редкость добрым и отзывчивым человеком. И в ее смерти виновато совсем не суфражистское движение.
Не успел Джонатан ответить, как экипаж остановился у дверей пансиона.
Он помог девушке выйти из экипажа и отпустил кучера. Джонатан знал, что скоро в пансионе соберутся все, кто присутствовал на поминальной службе. Но сейчас в доме никого не было, и Джонатан решил не оставлять расстроенную Реджину одну.
Она швырнула перчатки на столик в прихожей и прошла в гостиную. Кот Брамуэлл взглянул на хозяйку и тотчас же покинул свое любимое кресло. Проходя мимо Джонатана, он громко замяукал, как бы приглашая джентльмена последовать его примеру и поискать местечко поспокойнее.
– Меня удивило, что брат Хейзл сидел и спокойно слушал речи пастора, – сказала Реджина, срывая с головы шляпку, отчего растрепались ее каштановые кудри.
Джонатан не спеша снимал шляпу, пальто и перчатки, предоставив девушке возможность рвать и метать сколько душе угодно, и наконец вошел в гостиную. Он тоже считал, что преподобный Хейс слишком резко осуждал движение за права женщин, однако допускал мысль, что участие девушки в суфражистском движении могло быть связано с ее гибелью. За прошедшие три дня не удалось обнаружить ни малейшей зацепки, которая помогла бы раскрыть убийство. Единственное, что могло раздражать окружающих, так это ее фанатичная преданность суфражизму. В таком случае Реджине тоже грозит опасность. Джонатан не мог допустить, чтобы с этой синеглазой колдуньей, на которой он решил жениться, случилось несчастье. Реджина, беспокойно ходившая по комнате, остановилась, когда в комнату вошел Джонатан. Она посмотрела на него полными слез глазами. Он раскрыл объятия, и девушка бросилась к нему.
– Я плачу, потому что мне ничего больше не остается. Я ничего не могу сделать для Хейзл, – пробормотала она, уткнувшись в его широкую грудь.
Джонатан улыбнулся и крепче прижал ее к себе.
– Поплачь, тебе станет легче, – сказал он.
– Я хочу… – сердито буркнула Реджина. Джонатан догадался, что она хотела бы сделать с городским пастором.
Реджина плакала от горя и собственного бессилия. В крепких объятиях Джонатана она чувствовала себя спокойно и уверенно. Еще ни один мужчина, не считая отца, не защищал ее и не заботился о ней.
Джонатан осторожно вытер слезы с лица девушки. Ему было тяжело видеть Реджину такой грустной. Он прижался своими теплыми губами к ее дрожащим от горя губам. Он хотел только успокоить ее этим поцелуем, но почувствовал, как она взволнованно задышала, и не смог сдержаться.
Поцелуй был глубоким и всепоглощающим. Губы у него были горячие. От этого поцелуя ей стало жарко, голова закружилась и она в полном изнеможении прильнула к широкой груди Джонатана.
– Тебе нужно подготовиться к приему гостей, – сказал Джонатан. На самом деле ему хотелось бы закрыть дверь на ключ, не пускать никого и остаться наедине с Реджиной. Он совсем не был настроен на торжественный и печальный лад, как того требовали обстоятельства.
Реджина, вспомнив, что сейчас к ней явится полгорода, отодвинулась от него и поморгала, чтобы прогнать ощущения, которые она испытывала всякий раз, как оказывалась в объятиях Джонатана.
– Тогда перестань целовать меня, – пробормотала Реджина. Если кто-нибудь увидит ее в таком виде – с заплаканным лицом и взлохмаченными волосами, – то сразу догадается, чем она занималась.
– Вряд ли я смогу это обещать, – засмеялся Джонатан.
– Все равно я не выйду за тебя замуж, – не очень уверенно сказала Реджина.
– Сегодня, может быть, и нет, – прошептал он, касаясь губами ее лба. – Но завтра тоже будет день.
Гости заполнили гостиную. Джонатан непринужденно ходил между ними, представлялся тем, с кем еще не был знаком, а Реджина делилась воспоминаниями о Хейзл со своими друзьями. Почти все собравшиеся, молодые и старые, мужчины и женщины, хорошо знали Хейзл и со слезами на глазах вспоминали ее.
Прошел уже час после того, как Джонатан своим неожиданным поцелуем попытался успокоить Реджину, но ее все еще терзала злость. Она злилась на пастора, заклеймившего в своей проповеди суфражизм: слеп тот, кто не желает видеть очевидного.
