Поступило предложение зачитать саму информцию, посланную Авдюхой в Обком. Чего в темную разговоры вести. Может, там и нет того, в чем винят.
Горяшин по знаку "Первого" протянул листки председательствующему. Кочетков и зачитал "основную информацию".
В письме Авдюхи Ключева повторялись высказы его самого, говоренќные в разное время на собраниях. Но в неуклюжих словах-выражениях сквозили каверзы прокурорских обвинений. "Высмехание антисоветское партийного руководства"… "Обзывание разными выдуманными словами, демиургыны вот какие-то" и "У языка-то своих слова нет, так выговаривания буржуазного элемента на вооружение взяли"… "Хоть за кого готовы спрятаться, а против кого все — против партии"… "Первую заповедь опохабили, призывы хлеб от государства скрывать"… "Я всегда выступал против твердозаданцев Кориных, а теперь они, куќлацкие элементы, власть над колхозом берут. Дом свой ладнее помещичьего устроили. За колхозного бычка себе что надо и получили. И все молчек"…
Таким было письмо за подписью ярого активиста коллективизации, а теперь вот и общественного информатора, Авдюхи Ключева. Были еще письма доносы без указания их фамилий. Кочетков назвал их "анонимками". В них повторялось те же, что и в "инфор-мации" Авдюхи Ключева. Только уже с прямым политическим обвинением Кориных. Кочетков прочитал из них подчеркнутые кем-то места: "Эти Корины тянутся к прежнему единоличию. В том им покровительствует председатель Облисполкома Сухов. С худож-ником в сговоре и проводят антиколхозную лиќнию. Вот и стенгазета дело их рук. Сам художник незаконно проживает в Мохове, вносит разврат в умы. Его выдумка и насмешливого над властями словечка "демиургыны", порочащего партийные кадры…"
— Ну и так далее, откладывая доносы, сказал Кочетков.
Горяшин пытался было что-то досказать, но "Первый" и тут остановил его жестом руки, вымолвив: "Все ясно!"
Зал тихо и невнятно гудел, то ли одобряя, то ли протестуя против чего-то. Но вот из этого гула выделился настойчивый голое, требуя огласить для всех, что там в разгово-рах этого Сократа с Пахарем. Его поддержали и другие голоса. Что слушать других, са-мим надо ус-
лышать. И тут из средины зала поднялся Старик Соколов Яков Филиппович, осек осуд-ным голосом говорунов.
— Не для веселия и потехи сидим тут, — сказал он. Помолчал, выжиќдая тишины. Скрестил руки на груди вод белой своей бородой, будто призывая выслушать благовест в тайности в Божьем храме. Пождал еще и досказал благим вестником: — О мирстве надо печься, а не хуќления возносить. Когда всякие неподобия нас минут, тогда и у самих хули-телей возьмется понятие не в ссоре жить, а в труде рассудном. Почто бы вот и эти разго-воры затевать. Миру-то от них не быть.
После этих слов Старика Соколова над головами сидевших в зале пахнуло каким-то свежим дуновением. На столе, за коим восседал президиум, шевельнулись листочки, будто кто с облегчением выдохќнул из груди своей воздух. На сцене замерли, о чем-то, чему-то задумались, словно непредвиденно получили какое-то важное известие. В этой, как бы незамечаемой никем безмолвной тишине, старо вер, Коммунист во Христе, со зна-чением опустился на свое место, словно в завершении сотворенной молитвы. И сидевшие в зале вняли этой его молитве, овеянные неизреченным глаголом.
Это беспричинное колебание воздуха, возникшее в зале, и наставшую друг переме-ну собравшихся в нем, могли объяснить себе только Светќлана, Дмитрий Данилович и Иван. Слова Старика Соколова обрели силу действа. Как бы освободили каждого от да-вящего на его сознание всеќдневно посторонней силы. Словно во тьму омраченной души проник свет и увиделось воочью то, что было скрыто от взора. Это почувствовала, преж-де всего, Светлана. В ней разом исчезла державшая ее в какой-то напряжении неуверен-ность и опасность, нависшая над всеми Кориными, над их домом. В глуби себя Светлана услышала голос, пробужденќный в ней словами Якова Филипповича. И следуя этому зову в сеќбе, мысленно сотворила свою молитву: "Сохрани себя в покое и остаќвайся в вере с надежной, что лихо минет".