И снова недоуменный выспрос себя: "Отчего быть насилию?.." Но и на это вроде бы уже давно готовый ответ в себе: "Сыновья всегда уходят вперед, тем они и радуют от-цов". Но вот до сих пор это происхоќдило как бы исподволь, в постепенном свыкании от-цов и детей. А тут все вдруг свершилось, стряслось, как непредвиденное. И тем надломи-ло тебя. тебе-то самом живет еще то, что вершилось моховцами на камне Шадровике, на мирских сходках. Голос их и несет память как что-то еще могущее быть. Светлана, да и Иван, не могут уже принять то, что вжилось в тебя. Да и сам ты тем ли только должен жить, что осталось в памяти? И так ли, как еще вчера жил?.. Неужто душевный недуг при осознании неминуемых перемен — признак уже твоей старосќти. Или это просто бегущее по-иному время, к которому тебе надо приноравливаться?..
Всякое, и такое вот лезло в думы Дмитрия Даниловича, когда он оставался один на один с собой.
С новой силой осознание наставшей перемены стало наседать после того, как уехал художник, Андрей Семенович. В первый же день, час. В ту минуту, когда отъехала от его дома с ним машина. Запирая дверь дома художника, грустно подумалось, что завтра он уже не придет в избу или в мастерскую к нему. Радом с художником и он, пахарь, был причастен к большому миру. И Анна незримо была рядом. Слово вместе и вымолвится, которое говорилось при ней. Но и тут сквозь навалившуюся сумеречность брал верх дом. Есть семья, сын и невестќка, ожидание нового человека. Он ими не обижен, наоборот, уважен. И потому ему, старику, самому надо со многим смириться. Но почему же вот все это так ясно осознаваемое не дает покоя. Этот непокой таится в слове "смириться". Как свыкнуться с таким смирением? Смириќться надо только с тем, что нет Анны. Это Господне смирение. И так всю жизнь они смирялись только для того, чтобы выжить. И вот выжили. Но стал каждый — "как все". Потеряли себя.
Их, Кориных, истых крестьян, демонические силы все еще продолжают "смирять" с неживой пустотой, стремясь приручить к демиургызму. Эти два слова "смирить" и "приучить", произносимые в уме, застревали в сознании как кость в горле. Борение про-тив "смирения" и "приручения" надрывало душу отца — дедушку Данила. Надрывает и его, сына, и внуќка Ивана. И долго еще будет мытарить потомков вековечных рабов, усми-рявших свое "Я" в себе.
Эти мысли как бы изгоняли из тела Дмитрия Даниловича, ослабленноќго горем, тя-желую душевную хворь. Он это осознавал, не успокоение не приходило. Выходит, что они все страдальцы одинаковой хворью. И она из каждого будет выходить по-своему, надрывно и долго. Иван тоже ходил сумрачным, опасаясь, что угрозы еще повторятся. И могут быть приведены в исполнение, как вот это пророчит Саша Проќкурор. Такое настроение лишало свободы поступков. Он противился таќким мыслям в себе. Но уже одно осознание, что его в чем-то могут обвинить и наказать, угнетало совестливого человека. Дмитрий Данилович переживал и за сына. В чем-то видел тут и свою вину. Обрезок трубы, тот самый, который он оставил в ту ночь у калитки Саши Жохова, стоял прислоненным к косяку на крыльца. Саша его подбросил в укор ему, Корню. И чтобы самому ему он не напоминал о той ночной беседе с ним и художником. Иван так ничего и не знал об этом походе Саши в их загороду к ульям. А Саша мог с улицы видеть этот обрезок водопроводной трубы… А что если он, видимый Сашей, и подзудил его на доносы: откуда вот он взялся у Корня… Тогда и ты смотри и любуйся этой железякой. И думай, виноват ты был, что не хотел быть "как все", или ты еще больше бы страдал от не-обремененности.
Ивана за трубы не упрекали. О трубах газовиков в фельетоне Цветкова вообще речи не было. Осуждались городские строители, что броќсали все "лишнее" по окончании стройки. Брошенное — ничье. Но и его, так выходит, брать нельзя, не смей, не обогащай-ся… Влачил бы тихо жизнь инженер Корин, выполнял указания, посылал отчеты, и был бы во всем и для всех хорош. Но вот вылез, захотел дом свой подустроить. Ну и получай. Бросать всем можно, а подбирать брошенное — преступление… А по-крестьянски не по-добрать колосок на поле, насќтупить на него ногой — великий грех!.. И валяющуюся желе-зину, если тебе она не нужна, так я возьму, тоже житейски разумно, и преступќно не по-добрать. Чего бы такого не понимать. Но окрик — не смей. Не тобой брошено, не тебе и подбирать. Но откуда вот в городских дачах богатое устройство?.. Как может быть купле-но то, чего нет в продаќже. "Достали?" Но это ведь не ведро, опущенное самим же тобой в свой колодец. Ведро свое "кошкой" мужик и достает. А тут?.. Выходит демиургынов-ская кошка когтистей мужиковой. Только вот цепляет не свое, а "ничье" из "ничьего" ко-лодца.