Поле было тихим и по-осеннему уютным. Пшеничная стерня лучила теќпло и на-страивала на вольные мысли. Не сразу заметилась золотистая полоса света на ней. Она взялась от Шелекши и тянулась вдоль поля. Такая же полоса отходила и от рябины, пере-секая поле поперек. Все это возникло как бы вдруг. Посреди поля, там, где был Татаров буќгор, полосы перекрещивались, образуя световой крест… Михаил Трофимович просле-дил за полосой света, направленной от рябины пря-мо к ним. Взгляд его застыл на пересе-чении световых линий. Поле как бы приоткрывало этим свою тайну, указывало на то, где она береглась. Это видение воскресило в памяти тогдашнего секретаря райкома Сухова беседы-разговоры со Стариком Соколовым и деќдушкой Данилом о затылоглазнике, ска-завшему бойцу особого отряда Якову Соколову о Татаровом бугре. Тогда это не воспри-нималось всерьќез: суеверие, а тут вот поле и ему указывало на свою тайность. Ни о чем не спрашивая Дмитрия Даниловича, вымолвил, отвечая голосом своим же собственным мыслям:
— Оно и верно, не пахарю, как понять его поле. Оно только ему отќкрывается сполна и дивит… — Глянул на Дмитрия Даниловича, самого пахаря, взирающего привычно на чу-десное свечение на стерне, и, как в признание своих прегрешений, изрек: — Не нам бы, демиургынам, как вы нас называете, мужика поучать, а от него ума разума набираться. Его мать земля учит, а нам она противится.
Это были мысли не сегодняшнего Михаила Трофимовича, председателя Облиспол-кома, а зарождающегося в нем уже завтрашнего "его", не выявќленного еще сегодня. Мо-жет сотворителя жизни по-мужикову уму. Из кого же, как не из сегодняшних и таких вот нас родится завтрашнему. Поле вот увидело это в нем и откликнулось выказом своего знака — творящего и жертвенного креста. Дмитрий Данилович своим чутьем уловил со-стояние Михаила Трофимовича, его борение с собой, чем-то схожее с тем, что и в нем са-мом происходило, сказал:
— Судьба наша в наших же бедах. Мы ими, бедами своими, и наставляемся. И как вот тут неволенье свое одолеть. — Примолк, привлеченќный странным шелестом поля.
Буравя жнивье, почти видимо, прошел полосой по золотистой стерне ветерок. Сле-дом такой же ветерок просквозил и от рябины. Над свеќтовым крестом образовался как бы еще и ветровой крест. Тут же над полем наперерез один другому пролетели два голубя, образуя уже воздушный крест над стерней. Будь тут посторонний человек или случайно проходивший, все осталось бы незамеченным, как повседневно видимое: и голуби летают, и солнце светил, и ветерок проноќсится, но они были причастны заботой об этой заветанной пахарю земле, и поле, как бы в назидание, выказало им свою тайну.
Михаил Трофимович без особого удивления взирал на то, что увиделось. Все как бы объяснялось вспомнившимися вдруг высказами дедушки Данила и Старика Соколова: "Земля в скорби, выказом необычного и взывает заботников своих к себе".
— Поле-то, вишь, тоже сотворенное, — сказал Дмитрий Данилович, — как вот и мы сами. Видимое-то можно и за случайное посчитать… Но я вот с полем как с живым гово-рю, когда к нему прихожу. И оно мне отвечает, слышу его.
— Истинно Божий человек на земле — это пахарь, — высказал свое поќнимание увиденного Михаил Трофимович. — О таком поле мечтал вот и дедушка Данило. А ты его мечту исполнил… Богатым и одинаково счаќстливым каждого не сделаешь. Счастье люду несут избранники. А мы вот, демиургыны, ухитрились отнять Божий дар у мужика-крестьянина, коему и благоволит земля. — И как бы в утверждение этих своих мысќлей, сказал: — Вот на севере, в холодном море, есть такой остров чудесный. Там все растет. Приезжай, трудись и пользуйся. Но когда покидаешь остров — ничего с собой не бери. Нарушишь закон этой земли — в море беда настигнет. А мы землю свою кормилицу норовим оскопить, как вот и душу ее радетелей. И на пьяную голову, добивќшись своего, вопим: "Жить нельзя умирать!" И не знаем где восклицание поставить. Сама земля вот и ставит его за нас для каждого по отдельности.
Дмитрий Данилович, склонив голову, смотрел в землю, будто там и был ответ, где и когда ставит восклицание. И сама земля, как и вся Россия, тоже из века в век мучается этим вопросом. Пахарь всю жиќзнь свою несмело и ждет того, кто бы осмелился поставить восклицаќние. Все стояли на том, что надо жить, но к жизни благостной не стремились действами. И Михаил Трофимович не был тут исключением. Высказал:
— Пахарю, мужику-крестьянину, одно Творцом означено — жить! — И с нажимом, как бы уже начальственно, изрек: — Умирать — нельзя! — Выждал и хохотнул: — партия не велит. Она тут как бы заодно с самим Творцом. — И уже скорбно, как бы сердясь на кого-то и на что-то, выќмолвил: — Мужик крестьянин не устает карабкаться, будто из котловаќна по песчаной насыпи выбираясь. Сползает на дно и опять на верх леќзет. Когда вот с Божьей помощью выберется на равнину, тогда и держаќву к себе подтянет. — И повторил уже говоренное: — Пока мужик в беќде — России не выйти к свету.