Пахарь и гость, каждый по-своему, думали об одном и том же — о крестьянской жизни. О чем же другом они, мужики, должны были сейчас размышлять. Перед глазами убранные поля. Они, как ухоженная скотина после выпаса в теплом стойле, довольствовались наставшим покоем. От перелесков и луговин исходила истома сладостной грусти. Созерцание природы, раздумья о ней, умиротворяли и пахаря и начальственного деќревенского горожанина. И в то же время что-то непринятое душой креќстьянской мешало благостному настрою. Затормаживало неосознанно во-льность мысли. Этим "что-то" был кем-то безрассудно-игри-
во брошенный лозунг: "Обратная смычка". "Смычка" не города с деревней, что уже вро-де как пережилось, а наоборот — деревни с гороќдом, В этих словах было что-то брезгливое и потому гневило. Эти "смычки" привели к тому, что деревня стала кормится голодом. Для колхозника добывание себе пропитания превратилось в первоочередное дело, а рабо-та на ниве хлебной в отбывание казенного урока. Кличи о "смычках" — кому их помнить. Прокричали их, как кричат петухи на заре, и забыли. Но что-то кого-то успели сомкнуть. И последствие этих "смыканий" как уродливый плод, терзает и пахаря, и его вот, не отвыкшего от земли, гостя высокого ранга, вышедшего в демиургыны.
Бродом переехали Шелекшу. Река обмелела, дождей давненько не быќло, и светлая родниковая струя весело перекатывалась по камушкам.
Дмитрию Даниловичу припомнилось, как он впервые проезжал этим бродом на тракторе. На другом берегу ожидал его отец. По следу его тарантаса и полз трактор, мутя воду и уродуя дно реки. Голубка, не привыкшая еще к такому чудищу, настороженно и тревожќно пряла ушами… Это было начало калечения моховских целомудренных тележно-травяных дорожек мертвым железом. Теперь спуск к реке был глубоко изрыт. Только дно реки как-то еще исправлялось извечќным течением.
Открылось Данилово поле. Медленно вдоль него поехали дорожкой, затравянив-шейся в теплые осенние дни. Напротив бывшего Татарова бугра и засыпанного Лягу-шечьего озерца, "волга", как бы сама по себе остановилась. К удивлению Дмитрия Дани-ловича смолк мотор. Дмитрий Данилович вышел из машины, поднял капот. И мотор чу-дом, сам по себе, тихо заурчал. И хозяин поля сказал безо всякого удивления.
— Всякий раз, когда доезжаю до этого места, рука сама налегает на рычаги. И я ос-танавливаюсь ровно для того, чтобы помолиться пеќред храмом. А тут вот сама машина это мое желание почувствовала.
Михаил Трофимович принял эту самостийную остановку "волги" за случайность. Хотя машина была исправной и никогда такого не случалось. И чтобы тут вдруг остано-виться мотору и так же самому включися?.. В мыслях что-то и шевельнулось.
Выйдя из машины, постояли, вроде ожидая появления кого-то. Сухов знал поверья о Татаровом бугре, о ските старца-отшельника на нем… Место почиталось как приют Божьего угодника до прихода "поќганых", осквернивших скит и изгнавших старца. С тех пор бугор и стал называться Татаровым, местом, где пугает.
Дмитрий Данилович как-то вполусерьез, полушутливо, сказал о скрыќтой силе, ко-торая то помогает тебе в чем-то, то остерегает. Вот и мотор остановила, чтобы мы вышли. В ответ на это Михаил Троќфимович промолвил, отдаваясь своим воспонинаниям и размышлениям:
— Да-а… Былое в думы входит, в легендах остается. Они и оживаќют и обретают уже свой смысл, необъяснимый простым и привычным слоќвом. Наше прежнее, как живое, нам и напоминает о себе скрытым деќйством. По всей-то Руси сколько таких Татаровых бугров, в коих замурованы тайны мужикова ига. Но не много вот избранных, коим дано оскверненные места превратить в чистую ниву. Эти немногие изќбранники и есть наша надежда, через них к свету дорога. Дай-то Бог, чтобы не темнилось долго наша былинно-былое.
В ответ Дмитрий Данилович поведал свои сокровенные думы о Даниловом поле.
— Андрею Семеновичу, художнику нашему, тоже вот подсказалось написать карти-ну этого поля. Мне как бы велено разделать тут чистое поле, Божью ниву, а ему оставить память о том в картине. Мое-то дело забудется, как все забывается, что творит пахарь, а каќртина будет о том свой голос подавать. Дух старца-отшельника, кой тут обитал в ските своем, художника и благословил на картину. Облаќчком выказался над головой как бы в подсказ о себе. Мы с Николаем Петровичем и Александрой как раз в это время и подошли к художнику. Тоже как бы не сами по себе, а ровно по чьему подсказу.
Михаил Трофимович слушал молча, не высказывая и не выказывая своќего отноше-ния к услышанному. Дмитрий Данилович помедлил, как бы сомневаясь, надо ли остальное рассказывать. И указал на рябину, видимую глазом по ту сторону поля.
— Вот там под рябиной, — сказал он, — Андрей Семенович и выбрал место. Приходил и рисовал…
За рябиной был крутой спуск к речке Гороховке. Берег зарос гусќтым ивняком. На фоне зеленой стены ивняка рябина и выделялась. Две ветки ее клонились к пашне под тяжестью оранжевых кистей. Словно патриарх в пурпурной мантии благословлял, одарившую щедро ее сотворителя. Рябина притягивала взгляд своей торжественной яркостью.