Свершилось непостижимое для Дмитрия Даниловича, вдовца. Хотя он и осозна-вал, что все такое неизбежно случится, но оказался неподгоќтовленным к переменам. А ведь все обычно, если не задумываться. А он задумывался на свою беду. И невольно осознавал, что перевертываќется его жизнь.
Вместе с тем память об Анне навевала и какие-то сладостные воспоќминания о дет-стве, о доколхозной жизни. Лошадь их, Голубка, скотина создавали свой мир, радостный и заботный. Инвентарь: плуг, борона, теќлега, сани-дровни, все другое. Работы летние, зимние. Все казалось необъяснимо привлекательным. Обо всем этом говорилось-вспоминалось с Анной. Вроде как тосковали по промелькнувшей дразнящей мужика воле. При Анне что-то вроде бы и оставалось при тебе от этой воли…
Старик Соколов Яков Филиппович, ровно отгадывая мысли Дмитрия Даќниловича, обмолвился, зайдя проведать: "Знамо, думается, как вот она теперь повернется жизнь-то у тебя. В передуме-то оно все и уляжется". Дочери тоже твердили: "Вот и наведывайся к нам-то почаще". Вот как, везде уже он не сам по себе, а гость.
В сельмаге бабы спросили его о корове, Питерянке: "Коли продавать, так и свои найдутся покупатели. Где еще такую удойнице сыщешь".
Андрей Семенович ждал его прихода. Сам в дом к нему с утешением заходить не торопился. И Дмитрий Данилович зашел к товарищу детства. В мастерской художника не остались, вышли за деревню. На просторе скорее уста размыкаются и выговариваются на-сущные думы. Притихал день, умиротворялось всякое движение в природе. Ходили по за деревне молча, как бы по своему детству и юности. Разговор был как бы внутќренний. По-том очутились в их коринском овиннике среди деревьев. И они, знавшие жизнь всех Ко-риных, навели на разговор:
— Она ведь больная была, безучастна, постоянного ухода треќбовала, — вроде как о чем-то удивившим и самого, поведал Дмитрий Данилович, — а вот нет ее и в доме не то, и в душе стыль. Как не по своей дороге куда-то иду, и мечусь один.
Художник это понимал.
— Порой и не своим прямым делом человек бережет что-то важное в себе, — сказал он, тоже о чем-то своем размышляя в себе. — И не чеќрез слово это важное передается дру-гому, а и через мысль, через то только, что он рядом, дышит с тобой одним воздухом. Близость душ… Жизнь и складывается этим.
Прошли невыкошенным лужком от дуба к березам, к тихому свету, исќходящему от них.
— Гости в доме, дочери, внуки, сестры. А я будто их не вижу. Будто уже и нету впрок опоры, — выговаривался Дмитрий Данилович.
Все это сейчас он и мог высказать только вот ему, Андрюшке Поляку, с кем вместе крепилась жизнь. Нужно было разобраться в себе высказом тому, кто тебя услышит.
— Неужто все порушится, Семеныч, в доме-то нашем?.. Как мне найќти силы идти в ногу с ребятами… Это ведь как походка: смолоду одна, а годы пришли — другая. Отцово, дедушкино во мне верх берет. Иван со Светланой, знамо, по иному мир наш видят. Поди вот и разбеќрись кто я, и кто они?.. Вроде бы для всех одно время. И все в нем для всех одинаково. А вот на каждого оно по-разному глядит. Как ноге нужен свой сапог, так и тебе обережение своих привычек. — Дмиќтрий Данилович раздумно помолчал и грустно досказал: — А может так все и должно быть. Раз от разу мы становимся разными. И то сказать, при золотоордынцах были не такими, как после них. Так почему надо оставаться сегодня прежними, вчерашними?.. — Спросил себя и как бы себе ответил: — Одно в нас на постоянно осталось, это — вековечная неќволя. Как ты ее не называй, и как себя не клич: крепостник ли, колќхозник ли, или по-другому иному, а на деле-то просто оневоленный… Жизни по себе не было и нет. Община — и та для тебя была неволиной. Только и есть, что удила разные, коим тебя усмиряют. Такими вот и умираем. А мужику ли не быть по воле, показом остальному миру праќведной жизни.
Рядом с ним, вечным мужиком-крестьянином, в горе своем как бы проќзревшем в думах о прошлом и настоящем, был вот он, Андрюшка Поляк, ныне художник. С ним и говорилось и молчалось в лад. Выговаривалось и заветное и запретное слово. В тяжкую минуту близость единоверца — словно свечение в аспидной ночи.
Андрей Семенович слушал больше молча, кивал головой, как бы повтоќряя каждое слово сотоварища. Переждал и отозвался нетороплива, переќживая в себе высказанное па-харем в его горе: