— Вот нас, — сказал он, глядя под ноги на сочную молодую отаву, — хотят прибить к какой ни на есть, а идее. Вернее прибить ею нас… А мы, бесталанные, ни одну из этих идей не можем усвоить. У нас саќмая простоя идея: жить по-своему умению и так длить свой род, стреќмясь, опять же по-своему, к совершенству. Такая наша идея, коя у каќждого на виду, для кого-то полная безыдейность темного мужика. А муќжик-то потому и темен, что ему не дают воли. Из мужиков все наши таланты вышли, так какой же он темный. Кто вот сердцем и разумом из тех же демиургынов эту нашу расейскую идею усвоит, тот и выведет на верный путь наш люд… Все разумное — самое простое. Оно мужику по уму, а его слушать считается зазорно. Умным головам его думы и надо в резон брать. Взять вот дерево. Рост его начинается в земле, с корней. Корни окрепнут, тогда оно и потянется к свету, к разуму, к солнцу. И разуметь бы, взять в пример жизнь ладного мужика для уст-ройќства всей державы Расейской. В других странах может и не так, а Расе. держава зе-мельная. Как вот поэт-то сказал: "Россия, нищая Россия, не пропадешь, не сгинешь ты…" Вот мы века и корчимся под игом неразума,
только бы не сгинуть. И не можем освободиться от чародейства, оттого, не бережем зем-лю свою. Стоит только кому-то выказать себя, так его тут же на крест, как Иисуса Хри-ста. Без Христа в себе князь тьмы над нами власть и держит. А в Христову-то коммунию по правде жить, муќжику заказано. В земной рай двери ему закрыты, а от преисподней он сам, как может отбивается.
Это были не новые думы разговоры пахаря с художником. Пересказываќлись и по-вторялись непрестанно. И вновь возникали, незабытые, прогоќваривались ненадоедливо, неизжитые. Как скошенная трава вырастает вновь от корней отавой, так и думы мужика не могут иссякнуть, зароќждаемые самой жизнью, укорененные в земле его.
Помолчали еще какое-то время в своих раздумьях о неизбывном. И взирая на небо, безоблачное и ясное, пошли по домам своим. Покой-то, где еще найти и укрепить его в себе.
— Если не спиться, так и стукни в окошко. И я люблю посумерничать, — сказал Анд-рей Семенович на прощание.
Пожелав друг другу доброй ночи, разошлись.
1
За делом изживаются и недуги души.
Ячмень у Барских прудов созрел раньше, чем на других полях. Лестеньков сжал половину поля комбайном без Дмитрия Даниловича. Остальќную часть, как и наметили, решили убрать жаткой с обмолотом и подсушкой в нагуменнике, на току.
Старик Соколов расшуровал топку в риге, Лестеньков подготовил моќлотилку к за-пуску, вентиляторы и транспортер.
С Дмитрием Даниловичем работал Шурка Галибихин. Загрузка прицепов была еще не совсем механизирована. Кошенину приходилось разравниваќть вилами и уминать, чтобы больше вместить в короб. Это и делал Шурка. Отвозить ячмень в нагуменник вы-звался Саша Жохов.
Обмолот прошел споро. За каких-то полчаса ячменная кошенина продувалась на подвижных колосниках горячим воздухом из риги, проќсыхала и чисто вымолачивалась. К вечеру поле убрали, зерно доставиќли на сортировочный пункт.
Сравнили намолоты. При нагуменном обмолоте вышло больше на семь центнеров с гектара, чем при прямом комбайнировании: у Лестенькова тридцать один центнер, а у Дмитрия Даниловича тридцать восемь. И зеќрно сухое, и солома убрана и заскирдована.
Но это опять воспринялось как самостийность, выдумка Корня. Не по указанию сделано и осталось незамеченным. Дмитрий Данилович этому был даже рад. Не запрети-ли, и это уже хорошо. И шума нет. Иван и Александра тоже не стали афишировать, чтобы не навредить делу. И Николаю Петровичу не хотелось обращать внимание на своеволие лесќника. И он молчал. Пропагандировался-то "групповой метод".
Все, что делается на местах "в обход указаний" вызывает недоверие, и даже осуж-дение в верхах демиургызма. Ревниво выговаривается: "Хоќтите быть умнее". Лучше уж помалкивать, не вылезать, чтобы тут же тебя "не привлекли". Спросят — отшутись, будто ничего и не было. Не замечать окрика — тоже действо благое. Там и уймутся. А ты продол-жай тихо, утверждай опытом дедовские навыки крестьянствования. Поймутся они, коли труд твой окажется спорее. Этими думами Дмитрий Даќнилович и успокаивал себя.
Иван все же решил уступить Горяшину, поборнику всяких начинаний и новшеств. На уборку ячменного поля за Большим селом вывел разом
все комбайны колхоза, чтобы показать групповой метод. Механизаторы в смешки, но Иван сказал: "Ничего, испробуем, раж это всесоюзный поќчин, не надорвемся". Над душой стоял сам Горяшин и уполномоченные из области.
Тарапуня пошел первым. За ним остальные. Каждый ждал очереди своќего захода, как бывало праздничные косари на сельском лугу. В стороќне скопились машины и колес-ники для отвозки зерна… Один из комбайќнов встал, за ним застыла вся вереница. У Симки Погостина тоже поломка, но уже посерьезней. Комбайнеры сошлись "хором" чинить симкин комбайн.
К обеду, как намечали, уборку не закончили. Осилили лишь половиќну клина. Ком-байны ушли с поля. Иван спросил Тарапуню:
— Уберешь, Леонид Ильич, один к вечеру?..