Об Иване со Светланой думалось теперь тоже уже не так, как при Анне. Они по-шли в клуб, в кино останутся. Мать только похоронили, а уже веселье на уме. Не по-христиански. Старухи вот осудят… Но это, пожалуй, его уже старческое ворчание… По-вернул машинально, вроде бы в протесте себе, колесико телевизора. Первый вот вечер Дмитрий Данилович наедине с собой в своем доме. Весь мир как бы против него, отдель-ного человека и его покоя. И теќбе надо свыкаться с нависшей над тобой такой несвобод-ной свободой. Одолевать ее смирением души. Умирением себя, располовиненного, помы-слами о деле, которое тебе дано.
Открыл дверь большой комнаты на веранду. И так сидел, проглядывая обе полови-ны пятистенка. Светился телевизор. Из него, как из небытия шел голос, обращенный к одинокому человеку. В слушание этого неживого голоса, говорившего неизвестно с кем и для кого, была какая-то фальшь. А в самих словах — порочность, намеренный обман каждого по отдельности. Сердцем ничего не принималось и рассудком не проверяќлось. Как ты примешь и проверишь своим опытом этот, в руки не даюќщийся, одуряющий тебя призрак.
Когда-то они, бывало, всем домом: дедушка Данило, бабушка Анисья, он с Анной, Тамара с Настей, Иван, собирались по вечерам у топившейся лежанки, в полутьме мечта-ли о своем деле, горюя и радуясь, смеќясь и веря в себя, что все сладится. Жизнь их крепи-лась устоќем семейного лада. Далекие события, происходившие на земле, приниќмались че-рез свое житье, и оно как бы сливалось с общим, без приневоливания себя. Сейчас личная нескладица и призрачный далекий мир порознь. Трещина, всегда существовавшая между отдельным человеком и тем, что называется обществом разверзлась в пропасть. Это уви-делось яснее
при своем личном горе и гнете одиночества. Но и тут опять же смирала память… По вече-рам дедушка всегда сидел слева топившейся лежанки. Анна ближе к двери, бабушка Ани-сья за спиной дедушки. Сам Дмитрий — посредине, в глубине комнаты. Дочери и сын иг-рали на полоќвиках в отсветах огня из устья лежанки. И теперь он внушал себе: "Ну и лад-но, ну и хорошо, буду утешаться воспоминаниями".
Почти стемнело. С веранды шла прохлада. Он не хотел зажигать свеќта и выключать телевизор. Пусть мерцает это лунное потустороннего мира сияние и из него исходят не затрагивающие сердце голоса. Ты и "это" — два разных мира… Разговор в телевизоре смолк. Он не сразу заметил перемену. Привлекла музыка. Прислушался, вгляделся. Вверх, вниз ходили смычки в руках музыкантов. Человек на возвышение взма-хивал руками… Почувствовал, как лад звуков освобождает грудь. Выќводит из тоски, так и не унятой рассудком и воспоминаниями. Вроде бы ты еже и не один в доме. Существует, должен быть, еще какой-то мир, просторный и вольный. Неведомый и не видимый наяву, а только угадываемый. Его и надо искать праведному человеку. Музыка рождала чувства, схожие с теми, которые возникают, когда смотришь на картиќны Андрея Семеновича. Радовал голос воли и свободы стройных звуков. Этим звукам никто не мешал, они жили в неохватном пространстве. Поќпробуй, укроти их. Было в них и уверование в благодать судьбы кажќдого. И пробуждался зов к свершению чего-то решительного, сокрушаюќщее и растворяющего тьму и ее преграды. На экран телевизора он уже не смотрел. Весь обращен был в слух и думы. Сменялось одно другим в потоке мыслей, спорила и ободрялась душа. Вырисовывались в вообраќжении фантастические фигуры, вроде святочных ряженых. Они в веселии радовались бездумно тому, что живут. Это вроде как его минувшее детство… Но вот что-то начинало разрушать это напавшее было благостќное довольство. Брал верх иной настрой: просто жить нельзя, в таќком житье нечему радоваться. В бездумный восторг тревожными звукаќми труб и меди врываются губительные житейские страсти. Берет верх и властвует несуразное, безобразное от пресыщения волей. Дикие ужаќсы, скрежет, лязг железа, визг, вой… Такое не может быть вечно. И вот в этот разлад врывается глас вольного призыва к разуму. Это взыв Вышних сил. Они приводят к уравновешенности чувств и рассудка, к главенству добра. Поют нежно струны, отзываются колокольцы, как детские голоса. Ты, человек, сила твоя в отстраненности от безрассудства, разрушающем природу и самого тебя. На этом тебе и надо стоять, чтобы спастись.
В мечтаниях Дмитрий Данилович забылся, что слушает музыку. Очнуќлся, когда снова пошли голоса. И пожалел, что так внезапно оборваќлись мысли, и он расстался с ми-ром, вроде бы случайно наплывшей раќдости, в которой было узнавание себя.