– Командующий, признаю, так оно и есть, парад был организован как раз для того, чтобы кое-каким силам дать пищу для размышления. Мы крепко встали на ноги, и теперь нас не сковырнуть. Мы оседлали важные стратегические пути как здесь на Бастионе, так и на Новой Тортуге с Хипори. Сбросить нас отсюда уже никому не удастся, это не удалось армаде вторжения, а уж остальным-то и подавно это не по силам, но это не значит, что не будет попыток, они как раз таки и будут непременно. Подрывная деятельность изнутри ведётся, пусть пока крайне осторожно, но тем не менее это уже имеет место быть. Причём этим занимаются разные силы и по разным направлениям, и с этим надо что-то делать.
Генерал Гудза умолк, предоставляя право слова Корнелиусу.
– Да, потихоньку подрывная деятельность ведётся, многое и многих мы знаем, но, к моему глубокому сожалению, далеко не всех. Опять же, всё упирается в кадры, остро не хватает в штате опытных профессионалов, Новый Санкт-Петербург жёстко пресекает все каналы переправки добровольцев, но, несмотря на это, люди всё равно изыскивают возможность прибыть на Бастион. Если раньше этому препятствовала блокада, то после того, как её сняли, люди стали к нам прибывать окольными путями, хотя их пока и не много. Так что постепенно мы все свои кадровые проблемы решим, правда, обратно на Новый Санкт-Петербург они уже вернуться не смогут, Сенат принял закон об уголовной ответственности добровольцев, которые отправились к нам. По всей вероятности, не далёк тот час, когда и нас самих они поставят вне закона.
Внимательно выслушав начальника разведывательного управления, Бобёр глубоко задумался, после всего того, что случилось на Новом Санкт-Петербурге в тот самый момент, когда они готовились встретить армаду вторжения и вступить в сражение с врагом. Убийство его святейшества, тяжелейшее ранение спикера Сената и последующий захват многих сотен заложников, а затем путч под предводительством одного из лидеров оппозиционеров. Новый партийный лидер правых либералов Валентин Мойшанский захватил власть в двух столицах. Новые власти, даже ещё не укрепив свою власть, стали исподтишка вставлять палки в колёса и подкладывать дохлую свинью. Делали они это с завидной регулярностью, и по большому счёту это уже никоим образом не удивляло, но в немалой степени напрягало и отвлекало столь необходимые в других местах ресурсы.
– Вы можете мне, наконец, объяснить, почему власти Нового Санкт-Петербурга пусть и не в открытой форме, но ополчились на нас, и вообще, чего они этим хотят добиться? Они что, принуждают нас к каким-то действиям или, наоборот, таким вот весьма своеобразным образом предостерегают нас от каких-то шагов? – нахмурившись, поинтересовался полковник, устремив свой взгляд на Корнелиуса, тем самым давая понять, что отвечать придётся лично ему, а не генералу Гудзе. Глубоко вздохнув, начальник разведки расстегнул верхнюю пуговицу кителя и, сделав несколько глотков прохладной воды, осторожно подбирая слова, стал говорить:
– Командующий, всё очень непросто, и вот так вот простыми объяснениями тут не отделаешься, придётся погрузиться в нашу историю, а на это потребуется довольно много времени. Быть может, лучше об этом поговорить как-нибудь в другой раз, подойдя к столь серьёзному делу более подготовленными?
– Ничего страшного, я никуда не спешу, времени у нас с вами теперь полным-полно, – жёстким тоном отозвался полковник, на корню пресекая попытку Корнелиуса отвертеться от ответа.
– Хорошо, но должен сразу предупредить, разговор этот не должен покинуть этих стен, разговор этот будет неприятный, так как напрямую касается нашей российской элиты, но не только.
– Корнелиус, да хватит вам ходить вокруг да около, говорите уж как есть и не тяните кота за хвост! – неожиданно вспылил генерал Гудза, которому все эти политесы за последнее время до чёртиков надоели. – Мы всё крутим да вертим, что-то химичим и постоянно выкручиваемся и извиваемся, словно глисты на раскалённой сковородке, а ведь давно пора друг с другом поговорить откровенно без всяких политесов, как видишь, время-то ведь пришло. Что-то там откладывать до лучших времён, которые неизвестно ещё, будут ли когда-нибудь вообще, нет больше никакого смысла.
Внимательно вглядевшись в глаза Гудзы, Корнелиус, помолчав несколько мгновений, спокойным и даже где-то меланхоличным тоном заговорил:
