Марина опустила ресницы, и Леший узнал тот короткий звук – смешок или всхлип, что впервые услышал от нее под липой в Суханове, и забыл обо всем. А хотел ведь не торопиться, рассмотреть ее как следует… Какое там – не видел ничего, ничего не слышал, падал, падал в пропасть. И Марина падала вместе с ним – так судорожно она дышала, так сильно хватала его за плечи, впиваясь ногтями, так целовала, прихватывая зубами. Задыхаясь, смотрел Леший в ее запрокинутое лицо: она улыбалась, а по щекам текли слезы, и горло вздрагивало.
Он хотел поймать ее взгляд, но Марина спряталась, уткнувшись ему в бок – вздыхала там и шмыгала носом. Сердце у него колотилось как сумасшедшее – в пропасть-то они прыгнули, но почему-то легче не стало.
Лёшка опять разволновался и начал валять дурака:
– Что ж такое-то, а? Неужели все было так плохо?
Марина замотала головой.
– Совсем ужасно? Какой кошмар.
– Перестань меня смешить! Что ты мне поплакать не даешь?
– Да зачем же плакать-то?!
– Затем.
– Ну, вот теперь мне все понятно. Теперь полная ясность. Очень ясно и понятно: «затем». Затем – и все. И как хочешь, так и понимай. А что такое – затем? Почему – затем?..
– Господи, какой же ты болтун! – Марина вылезла и звонко чмокнула его в губы. – Говорит и говорит, спрашивает и спрашивает, прямо пресс-конференцию устроил: что, зачем, почему!
– Это не пресс-конференция. Это разбор полета.
– Какой еще… разбор?
– Ну, должен же я знать, правильным ли курсом шел? Туда ли свернул…
– Ой, болту-ун! – Марина улыбалась.
– Какова эффективность проведенных мероприятий…
– Вот ка-ак укушу сейчас!
– Кусайте! Пинайте! Синяк уже есть под глазом, царапин полно.
Марина серьезно рассмотрела его лицо, поворачивая ладонями, потом стала целовать, едва прикасаясь губами:
– Да нет никаких синяков, и что еще за царапины?
– А вон – на плече!
– Ой!
– Вот тебе и «ой»!
– Это я, что ли?
– А кто? Кошка Дуся?
– Ну ладно, ладно. Прости. – И она вдруг быстро, действительно, как кошка, зализала две красных царапины у него на левом плече, а потом прошептала, щекоча губами ухо: – А ты… не разочаровался, нет?
– О чем ты говоришь? Ты что – разочаровалась? – Голос у него упал. – Поэтому ты плакала, да?
– Нет, нет! – Марина так всполошилась, что Лёшка даже засмеялся. – Мне так хорошо было, ну что ты. Как никогда в жизни.
Как никогда в жизни? Это что, просто… фигура речи? Или на самом деле? Леший задумался: как же она жила с этим… Дымариком? Вряд ли они могли часто встречаться. И где? Татьяна говорила, что Маринина мать была категорически против, да и какая мать одобрила бы роман дочери с женатым мужиком. А Марина? Сама Марина? Как же она-то? На нее это так не похоже. А что на нее похоже? Господи, мы же совсем не знаем друг друга! Не удивительно, что она так тряслась.
Лёшка попытался представить себе жизнь Марины: тайные свидания, телефонные звонки украдкой, долгие одинокие ночи, украденное счастье. Неужели она так его любила, этого Дымарика?
Марина совсем затихла у него под боком, взглянул – она заснула. Леший умилился – спит, надо же! Марина ровно дышала, потом вздрогнула всем телом – Лёшка решил было, что ей неудобно и хотел осторожно переложить ее голову на подушку, убрав руку, но Марина опять прильнула к нему, вздохнула, на секунду открыла глаза, удивленно сказала: «Лёша?» – и опять заснула, как провалилась.
Алексей сторожил ее сон и чувствовал что-то такое, чему не было названия: если это любовь, почему так больно? Если это боль, почему столько счастья? Боль, знакомая, как глазам – ладонь… И, обнимая ее, все не верил: «Господи, неужели это правда?!»
Леший не спал почти всю ночь – задремывал ненадолго, но стоило Марине вздохнуть или шевельнуться, как он тут же просыпался, каждый раз испытывая прилив неимоверного счастья: это не приснилось, это все на самом деле. Когда рассвело, он проснулся окончательно и долго лежал, разглядывая спящую Марину – вернее то, что было ему видно: макушку с торчащим вихром серебряных волос. Видеть-то не видел, но чувствовал – и даже слишком хорошо! Он зарылся носом в ее волосы, вдыхая запах – какой-то лесной, осенний, чуть горьковатый, потом поцеловал в макушку, провел пальцами по Марининой руке под одеялом, погладил по спине и чуть пониже – она потянулась и… повернулась на живот, так и не проснувшись.
Он горько вздохнул. Нет, надо вставать. Чего так лежать и мучиться.
