– Не голую, а обнаженную. Две большие разницы. На выставку мы тебя отправим одетую, а это будет для внутреннего пользования. И потом, какая выставка, где она? О чем ты говоришь…
Марина вздохнула и робко сказала – но глазами сверкнула очень даже кокетливо:
– Ну что, может, тогда пойдем? Порепетируем?
– Что… порепетируем?
– Как я буду тебе позировать!
Кофе в это утро она так и не выпила.
Когда Лёшка наконец уехал к матери, Марина развила бурную деятельность – лишь бы не поддаться тоске, которая стала клубиться черным дымом по всем закоулкам ее души, стоило только закрыться входной двери. Марина металась между кухней и комнатами, пытаясь одновременно убираться и готовить еду, и, как ни странно, у нее это получилось: ничего не убежало, ни пригорело, и не разбилось. Она даже успела разобрать полки в шкафу для Лёшкиной одежды, попутно критически осмотрев собственную: кошмар какой-то! Если на работу кое-что есть приличное, то дома ходить катастрофически не в чем. Разве можно показаться перед Лёшкой вот в этом? Ни за что! А белье? У нее было немножко хорошего белья, которое надевалось раньше исключительно на свидания, но после смерти Дымарика она все выбросила. А ночью? Не в этом же ужасе ложиться в постель! Она еще не подозревала, что Лёшка довольно быстро отучит ее от ночных рубашек, и Марина привыкнет спать без одежды: «Зачем тебе какая-то рубашка? Рядом со мной не замерзнешь. А так – все сразу под рукой…»
Лёшка все не возвращался, и Марина вымылась, уложила волосы, подумав, что пора стричься и, может, покраситься? А то вся седая. Спрошу Лёшку, решила она, сама себе удивившись: как быстро привыкла полагаться на него! Она в задумчивости смотрела на себя в зеркало, а потом вдруг решительно распахнула старый, заношенный, но любимый халат – распахнула и зажмурилась, с трудом заставив себя приоткрыть сначала один глаз, потом другой. Леший бы опять изумился – она впервые разглядывала себя раздетую. Раньше ей это и в голову не приходило. А сейчас Марина смотрела на себя как на чужую, постороннюю женщину, модель, натурщицу: что он сказал – идеальная грудь? Она повернулась боком и хмыкнула: правда, что ли? Женщина его мечты, ты подумай! И вдруг краем глаза увидела в зеркале отражение стоящей у шкафа упаковки, которую раньше не замечала – это были привезенные Лёшкой из деревни картины, завязанные в полиэтилен. Она повернулась, не заметив, как ее отражение в зеркале помедлило и протянуло было руку ей вслед, словно пытаясь остановить.
Рюкзак Леший сам разобрал еще в первый день, а это – забыл. Ей вдруг так захотелось посмотреть Лёшкину живопись, что она, быстро натянув все тот же серый домашний костюмчик, побежала за ножницами, чтобы разрезать веревки. Картин, написанных на оргалите, оказалось восемь – всё афанасьевские пейзажи. Марина полюбовалась, осторожно потрогала пальцем мощно бугрящуюся краской поверхность – как он это называет: пастозная живопись? Потом взялась за картонную папку с рисунками, утащила ее в комнату и удобно устроилась на диване…
У Марины всегда были сложные отношения с собственным телом. Оно казалось ей каким-то лишним. Тело надо было все время кормить, а есть ей никогда не хотелось. Потом ко всему прочему прибавились женские дела – Марина с брезгливым недоумением прочла выданную мамой книжку о взрослении девочки: это что, теперь так будет всю жизнь?! А когда все на самом деле началось, оказалось еще хуже, чем в книжке: кроме унизительных гигиенических ухищрений этому сопутствовала и нешуточная боль, особенно в первый день – такая, что Марина порой даже теряла сознание.
Она ненавидела всю эту физиологию, а мысль о будущих возможных родах вообще приводила ее в ужас, не говоря уж о близости с мужчиной: как это она разденется перед чужим человеком и позволит ему себя трогать? У нее рано появилась заметная грудь, которой она чудовищно стеснялась и старалась сутулиться, а когда однажды кто-то из мальчишек ущипнул ее – очень больно – Марина проплакала три дня и не хотела идти в школу.
Влюбившись в восьмом классе в учителя литературы, она порой ловила себя на совершенно неприличных мыслях: глядя на него во время урока широко распахнутыми серыми глазами, она думала, смогла бы раздеться перед ним или нет? И страшно краснела, когда ловила на себе его серьезный взгляд.
