— Все же мне не совсем ясно, — сказала Анна, — почему вы ушли из дому. Вы, по-моему, хорошо уживались со своими приемными родителями. А о своих настоящих родителях вы что-нибудь знаете?
— Долгие годы я ничего не слышал о них. Узнал только в день своего ухода из дому.
— И потому именно ушли, что узнали?
— Отчасти потому… и еще по одной причине, но о ней я скажу вам только после войны.
— А вы знаете, где они сейчас находятся? Встречались с ними?
— Скоро встречусь.
— Тогда я начинаю кое-что понимать, — сказала Анна и протянула Айвару руку, но он попросил не уходить.
— У меня к вам просьба, Анна… Недавно у меня был серьезный разговор с политруком нашей роты Пакалном. Он думает, что мне пора вступить в партию. Если бы это произошло, дали бы вы мне рекомендацию? Одну рекомендацию обещал мне Пакалн.
Анна изумленно посмотрела на Айвара.
— Меня только недавно приняли в кандидаты партии, — сказала она. — Я еще не могу дать поручительство.
— Я этого не знал.
— До свидания, Айвар.
— До свидания, Анна…
Как очарованный, смотрел ей вслед Айвар и чувствовал себя самым счастливым человеком в мире. Более получаса говорила с ним Анна, дружески и просто, а уходя, назвала по имени: Айвар… Так никогда не называют чужого, так никогда не говорят человеку, которого не желают знать.
— Спасибо, милое солнышко… — взволнованно шептал он. — Как я сейчас буду воевать, ох, как буду воевать! Тебе не придется стыдиться знакомства со мной.
А у Анны на душе было невесело. Ей не давала покоя одна мысль: товарищи Айвара по роте, очевидно, ничего не знают о его прошлом. Он им ничего не рассказал или сообщил не все и не самое главное, что надо было знать рекомендующим и партийному собранию. Как бы посмотрел Пакалн на то, что в Ургах было девяносто гектаров земли и много батраков и батрачек? Конечно, не дал бы тогда рекомендации. Но почему Айвар молчит об этом? От партии нельзя ничего скрывать. Если он это делает, то совершает преступление перед партией, и она никогда не сможет оказать ему доверия.
Чем больше думала об этом Анна, тем неспокойнее становилось у нее на душе. «Может быть, Айвар сам расскажет обо всем на партийном собрании? А если не расскажет? Я — единственный человек в дивизии, знающий прошлое Айвара. Мне молчать нельзя, ведь через некоторое время, когда все станет известным, Айвара придется исключить из партии как пробравшегося обманным путем в ее ряды».
В тот день должен был состояться слет снайперов полка. Анна отправилась на слет часом раньше, чтобы успеть поговорить с военкомом полка Яном Лидумом об Айваре Таурине. Она знала: этот седой, закаленный революционер сумеет во всем разобраться и дать ей правильный совет.
Лидум принял ее в своей маленькой землянке.
— Что у девушки на сердце? — спросил он ее и, как обычно, ласково улыбнулся. — Садись, Анныня…
Анна села и начала рассказывать. Лидум ни разу не прервал ее, спокойно выслушал необычайное сообщение, но глубокие складки на лбу показывали, что он недоволен. Когда Анна умолкла, военком задумался, барабаня по столу пальцами.
— Может быть, Тауринь только приспосабливается? — спросил Лидум. — Весьма возможно, что он заслан в дивизию со специальными заданиями, о которых мы и понятия не имеем. Враг очень коварен и не отказывается ни от какой возможности повредить нам.
— Я думаю, что дело обстоит не так плохо, товарищ комиссар, — ответила Анна. — Считаю лейтенанта Тауриня честным человеком, но в партию принимать его рано. Поэтому я сочла необходимым рассказать все, что знала о нем.
— За это тебе большое спасибо… — сказал Лидум. — Пока никому не говори о нашей беседе. Хочу уточнить некоторые обстоятельства, тогда увидим, как быть с этим человеком.
Когда Анна ушла, помрачневший Лидум долго сидел, подперев голову кулаком. Он был недоволен собой.
«Неужели я так постарел, что не умею больше разбираться в людях? — думал он. — Мне он казался таким честным… сделанным из настоящего материала. Выходит, что я встретился с трусом. На передовой он не боится смотреть в глаза смерти… это он умеет как следует… а сказать о себе правду у него не хватает духа. Что теперь с ним делать?»
В дверь землянки постучали. Вошел ординарец.
— Товарищ комиссар, там пришел лейтенант. Очень просит принять его. Что сказать ему?
— Какой лейтенант? Что ему нужно?
— Командир роты, лейтенант Тауринь… — объяснил ординарец. — Он не сказал по какому делу. Я его спрашивал, а он говорит, что может сказать только вам.
Лидум сердито наморщил лоб. «Так, так… — подумал он. — Хочет оправдываться… Совесть мучает. Ну ладно, давай посмотрим, что за птица».
— Пусть войдет, — сказал Лидум. — Пока не кончу разговора с ним, никого не впускайте сюда.
— Ясно, товарищ комиссар, — отозвался, ординарец и вышел.
Лидум пристально взглянул на Айвара, затем, подавив неприязнь, сказал по возможности спокойно и вежливо:
— Присаживайтесь, товарищ лейтенант. Я вижу, что стоять на ногах в этом погребе для вас мучение. Таким голиафам, как вы, рост иногда причиняет некоторые неудобства.