Не помогали «юнкерсы» и «мессершмитты», не помогало отчаянное сопротивление дивизии СС: советские войска освобождали одно селение за другим и продолжали продвигаться на запад. Как огненный шквал, проносились ночью смертельные залпы реактивных минометов — славных «катюш». В белых защитных халатах батальоны советских лыжников как снег на голову сваливались на гитлеровцев, и «завоеватели мира» в ужасе поднимали вверх руки и кричали свое обычное: «Гитлер капут! Их бин плен!»
То была тяжелая, кровавая борьба, которая к концу зимы все больше принимала характер позиционной войны. Множество болот и рек ограничивали возможности применения танков и другой тяжелой боевой техники, поэтому бои шли главным образом за небольшие высотки, дороги, узлы сообщений, и решающее слово в этой борьбе по-прежнему принадлежало пехоте.
В середине марта 1942 года Айвар участвовал в ночном бою за небольшую деревню. Наши войска заняли и удержали ее, но Айвара в ту ночь впервые ранило в плечо. Ранение было тяжелое, и Айвара вместе с другими ранеными эвакуировали в тыл. Молоденькая санитарка провожала их до Крестцов и всю дорогу, как Могла, заботилась о раненых, но это была не Анна.
В Крестцах Айвара поместили в санитарный поезд и увезли в Ярославль.
Через несколько дней в штабе дивизии был получен приказ командования фронта — группа стрелков, командиров и политработников награждалась орденами и медалями за геройство, проявленное в зимних боях. Среди награжденных орденом Красного Знамени в приказе значилось и имя младшего лейтенанта Айвара Тауриня.
…В тот вечер, когда Айвара поместили в санитарный поезд, Анну Пацеплис на очередном партийном собрании принимали в кандидаты партии. Девушке в тот день казалось, что она наконец достигла совершеннолетия и сравнялась со своими товарищами. Впервые за всю жизнь Анна услышала в тот день столько дружеских и ободряющих слов. Она не знала куда девать глаза, когда парторг рассказывал о ее старании в учебе и смелости на поле боя. Он говорил, как она помогает товарищам, как самоотверженно выполняет свои обязанности и как упорно занимается самообразованием. Анне думалось, что об этом совсем не стоит говорить: ведь это только долг — кто же сейчас не отдавал всего себя Родине?
Со времени знакомства с Яном Лидумом Анна несколько раз навестила его, и не потому, что в ее жизни случались какие-нибудь осложнения и требовалась его помощь, а потому, что вблизи комиссара всегда становилось теплее на душе и, уходя, человек чувствовал, будто стал богаче. К тому же Ильза, с которой Анна все время усердно переписывалась, просила ее узнать, как живется брату: есть ли у него чистое белье, заштопаны ли носки, здоров ли он. Изредка Лидум и сам находил Анну, ведь Ильза всегда напоминала в письмах, чтобы он не упускал из виду девушку и в это тяжелое время был бы ей вместо отца. Они как-то сразу привыкли друг к другу, поэтому другие санитарки и начальство Анны думали, что батальонный комиссар Лидум приходится ей близким родственником.
В ту боевую ночь, когда Анна впервые увидела раненых, принесенных на плащ-палатке с переднего края, она плакала над ними и старалась всем им быть сестрой и матерью. По дороге в Москву один из тяжелораненых умер в санитарной машине, и девушка всю обратную дорогу всхлипывала, будто потеряла родного брата. Эта чувствительность сохранилась и позже; страдания других людей всегда находили отклик в душе Анны, ко со временем она научилась сдерживать себя. С помрачневшим лицом, с плотно сжатыми губами Анна выносила из боя раненых и ухаживала за ними; людям со стороны казалось, что эта красивая девушка или на всех сердита, или какая-то бесчувственная, но каждому, кто долгое время наблюдал ее, становилось ясным, что эта суровость чисто внешняя.
Первым, заметившим это, был Ян Лидум. Когда в дивизии стало шириться снайперское движение и Лидум узнал, что Анна хочет стать снайпером, он поговорил с товарищами, от которых зависел ее перевод, и Анну послали на курсы. Но сам комиссар ни словом не обмолвился ей о своей роли в этом деле.
До конца мая 1942 года Айвар пролежал в военном госпитале в Ярославле. Рана зажила быстро, только левая рука утратила былую подвижность — требовался массаж и разные физиотерапевтические процедуры. Лечение Айвар закончил в доме отдыха Латышской стрелковой дивизии под Москвой. Дачный поселок, где находился дом отдыха, соединяла со столицей электричка. Несколько раз в неделю Айвар ездил с товарищами в Москву и долгие часы посвящал осмотру столицы.
На улицах и площадях поражали здания, созданные за короткий срок советским человеком. Сказочным подземным дворцом показалось ему метро. Мосты, один красивее другого, соединяли берега Москвы-реки; парки, стадионы, гордые корпуса новых строек славили труд свободного человека. И теперь Айвар со стыдом и негодованием вспоминал ложь и клевету о жизни советского народа, которыми в свое время пичкала его и других легковерных людей буржуазная пресса Латвии. Как только он мог верить даже крупице этой лжи!