«Если бы со мною здесь была Анна… — думал он. — Все тогда стало бы прекраснее и величественнее. Ее мысли, переживания обогатили бы меня. Будет ли когда-нибудь так?»
Об Анне Айвар вспоминал и думал часто. Вечерами, перед тем как ложиться спать, он мысленно вел с нею долгие разговоры, рассказывал ей обо всем, что видел и делал днем. Он постоянно чувствовал рядом с собой любимую девушку. Конечно, это был самообман, но он помогал Айвару жить.
В конце июня Айвар прибыл в Латышский запасный полк. Прожив несколько недель в лагере, где он уже побывал во время формирования дивизии, Айвар отбыл с одной из маршевых рот на фронт. Из писем товарищей он знал, что за боевые заслуги во время зимних боев награжден орденом Красного Знамени. Недавно Айвару присвоили звание лейтенанта.
…Ян Лидум был одним из первых, кого Айвар встретил в новом расположении Латышской дивизии. Теперь Лидум был уже военным комиссаром полка.
— Что, опять у своих, лейтенант Тауринь? — спросил Лидум и, улыбаясь, пожал руку Айвару. Они встретились на берегу маленькой речки — здесь были землянки штаба полка. — Наверно, не могли дождаться, когда вернетесь обратно?
— Так точно, товарищ комиссар… — ответил Айвар. — Чуть не умер с тоски. Зато теперь так хорошо, будто домой приехал, только все стало еще милей и ближе.
— И это верно, надо любить свою военную семью. Мы все здесь вместе на жизнь и смерть. Рука в порядке?
— Как будто ничего и не было, товарищ комиссар. Советские врачи знают свое дело.
— В какую часть зачислены?
— Обратно в свою старую роту, только на этот раз ротным командиром.
— Вот как? Да, правильно, — вашего предшественника посылают учиться в «Выстрел».[30]
Отпустив Айвара, Лидум посмотрел ему вслед и подумал: «Что ни говори, а этого парня я где-то раньше встречал. Такое знакомое лицо…»
Свою роту Айвар нашел во втором эшелоне дивизии, в хорошо замаскированных шалашах из еловых ветвей. Поговорив с командирами взводов и отделений, он обошел шалаши и познакомился со стрелками; среди них было много новых. В одном месте стрелки беседовали о последних успехах дивизионных снайперов. Айвар подсел к ним, угостил солдат папиросами.
— Снайперское движение у нас быстро ширится, — рассказывал ротный старшина Платонов. — И самое замечательное, товарищ лейтенант, — сказал он, обращаясь к Айвару, — что и девушки не отстают. Многие перешли из медсанбата в стрелковые роты и сменили санитарные сумки на снайперскую винтовку. Не знаю, товарищ лейтенант, помните ли вы такую Анну Пацеплис из санбата… Храбрая была девушка, за московские бои ее наградили Красной Звездой.
— Что с ней случилось? — спросил Айвар, и сердце его от волнения готово было выпрыгнуть из груди… — Я ее… хорошо знаю…
— Случиться ничего не случилось, — ответил старшина. — Сейчас она прикомандирована к нашему батальону и за один месяц уничтожила одиннадцать фрицев. Ведь здорово, товарищ лейтенант…
— Действительно, здорово… — согласился Айвар. К щекам его снова прилила кровь.
Бойцы заварили чай и пригласили Айвара разделить с ними скромный фронтовой ужин. Он достал из вещевого мешка печенье, бутылку портвейна и выложил свой пай.
Да, он действительно снова вернулся домой. Товарищи встретили его как родного, близкого. Нигде он не чувствовал себя так хорошо, как среди них.
…Новый участок фронта был очень однообразен и тяжел для позиционной войны: открытая, хорошо просматриваемая равнина с разбросанным кое-где мелким кустарником и редкими небольшими холмиками. Каждая такая высотка в местных условиях имела большое значение и представляла как бы маленькую крепость, вокруг которой завязывались ожесточенные бои. Артиллеристы с трудом находили ориентиры, разведчикам чаще обычного приходилось поглядывать на компас.
Как-то ночью, когда Айвар уже успел ознакомиться с окружающей обстановкой и людьми, полк подполковника Виноградова сменил отходящий на отдых полк и занял передовые позиции. Рота Айвара стояла теперь на самом правом фланге полка и соприкасалась с левым флангом другого полка. Впереди, метрах в трехстах, находилась небольшая сильно укрепленная высотка, занятая немцами. Подходы к высотке были защищены проволочными заграждениями и спиралями Бруно.
Как кроты, зарылись стрелки в землю, наблюдая и изучая расположение противника, и про себя думали: «Как было бы хорошо, если бы высотки заняли мы…» То же самое думали командиры, командование полка и дивизии.
Когда рота разместилась на своих позициях, политрук роты Пакалн — мужчина лет пятидесяти, работавший до войны парторгом одного рижского завода, — разыскал в окопах Айвара и начал с ним разговор, о котором думал с момента возвращения Айвара на фронт.
— Товарищ Тауринь, теперь ты уже бывалый воин, награжденный орденом… Пролил кровь за Родину. Не пришла ли пора подумать о вступлении в партию?
Айвар смутился и долго медлил с ответом. Предложение Пакална застигло его врасплох. Партия… стать членом партии… Ведь это было высшее доверие, оказываемое человеку, но в его жизни не должно быть темных пятен, ничего такого, что приходилось бы скрывать от других.