Боковым зрением Серёжа увидел, что отпрыск сыровара пытается слиться со стеной. Это ему не очень-то удалось, и тогда финн бочком, скребя по известке спиной в дорогом пальто, стал отступать к подворотне. Вмешиваться он явно не собирался.
Серёжа поднял оружие в терцию[24] и, не удержавшись, коротко отсалютовал.
Клинки чуть соприкоснулись; на дне дворового колодца звяканье стали раскатилось набатом.
– Немедленно прекратите этот балаган, господа! Тоже мне, бурши! Вообразили, что здесь Гейдельберг?[25]
«Нина. И когда только успела… вышла из кофейни сразу вслед за ним? Ну да, иначе как бы она нашла нужную подворотню?»
Правовед враз оплыл, словно восковая фигурка, выставленная на освещенный летним солнцем подоконник. Отступил назад, безвольно выронил шпажку на грязный снег. Руки мелко трясутся, на дне водянисто-серых глаз плещется темный страх.
На Серёжин локоть легла узкая ладонь. Оказывается, он по-прежнему стоит в терции, и кончик палаша нацелен в гортань «чижика-пыжика».
– Не стоит он того, Сергей Ильич, – тихо произнесла девушка. – Пойдемте, пусть его…
За спиной дроботом раскатился стук башмаков – похожий на буренку финн улепетнул в подворотню. Его спутник по-прежнему стоял неподвижно, только плечи крупно трясутся. Он больше не опасен, скорее, противен, и Серёжа поймал себя на том, что не испытывает к нему и тени былой ненависти.
Серёжа бросил палаш в ножны. Наклонился, подобрал шпажку (дворник заполошно отпрянул, заподозрив дурное; правовед лишь попятился). Поставил клинок к стене, под углом – рукоять упиралась в землю, жало – в облезлую побелку. Выпрямился, примерился, ударил каблуком. Шпажка со звоном переломилась.
«Будто гражданская казнь, лишение дворянства. Только там шпагу ломают над головой…»
Правовед издал горловой звук – не то стон, не то скулеж.
«Всё. Нет больше “чижика пыжика”. Был – и нет; остался лишь обмылок человека, сломленный и жалкий».
И, подхватив Нину под локоть, мичман пошел прочь со двора. Правовед проводил их невидящим взглядом, упал на колени и тонко, взахлеб зарыдал.
Перечитывая письмо барона Греве и газетные сводки о боевых действиях на Босфоре, мичман Казанков испытывал острейшие приступы зависти, грозящие со временем перерасти в мизантропию. Схожие чувства разделяли многие офицеры броненосного отряда. Понять их было нетрудно – где-то в сотнях верст от них гремит война, уже ставшая самой славной с 1812 года; русские моряки и артиллеристы, впервые со времен Наварина и Синопа, демонстрируют Европе, что их Отечество рановато вычеркивать из списка морских держав. Взрывам мин в теснинах Босфора и Дарданелл вторили пушки крейсеров в океанах – русская военно-морская доктрина, родившаяся после унижения Крымской войны и подросшая на опыте морских баталий Севера и Юга, доказывает свою состоятельность. А тут изволь торчать в сонном Гельсингфорсе, где заведомо ничего не случится, до самой весны! Отстаивай редкие стояночные вахты на вмерзшем в лед мониторе, флиртуй с барышнями да предавайся нехитрым развлечениям…
Гельсингфорс жил обычной беззаботной жизнью, фланируя по Эспланаде, наслаждаясь кофе и меренгами, гоняя на буерах и беззаботно кружа под вздохи полковых оркестров по льду Южной гавани. И всё же далекая пока ещё война не давала забыть о себе. Война была главной темой бесед в любом застолье; «письма с театра войны» печатались на первых полосах как столичных, так и местных, выходивших на русском, шведском и финском языках газет. Обыватели и чиновники, офицеры гарнизона и газетные репортеры – все считали дни до того, как Финский залив вскроется ото льда, и вот тогда-то
В гостиных и за табльдотом Морского собрания, куда на зиму перекочевало общество из кают-компаний, вполне соглашались с завсегдатаями кофеен. Здесь царила уверенность в том, что не позже конца апреля следует ждать на Балтику эскадру адмирала Эстли Купера, усиленную броненосцами со Средиземноморского театра. Спорили лишь о вариантах развития событий: придется флоту отсиживаться, как в кампаниях 1854–1855 годов, за минными банками Кронштадта и Свеаборга, или их ждет то, ради чего живут военные моряки: эскадренный бой, сталь на сталь, строй на строй? Мичмана, лейтенанты, солидные каперанги рылись на библиотечных полках, выискивая номера «Морского вестника» и иностранные журналы с описаниями броненосцев Ройял Нэви. А потом до хрипоты, не считаясь чинами, спорили, сравнивая их с судами Балтийского флота. Говорили, конечно, и о действиях русских клиперов в южных морях и Атлантике – немало яду было излито по адресу скептиков, выступавших против самой идеи крейсерской войны в океанах. И всё же тема эта хоть и грела души истинных марсофлотов – как же, дальние переходы под парусами, лихие корсарские набеги, призы, потопленные «торговцы» с военными грузами, – но сейчас все умы занимал исключительно Балтийский театр.
