— Когда мы только начинали ходить по земле, носили ОЗК и противогазы, мерили счетчиками радиацию, — Морхольд сел на вполне целую табуретку, — совсем юным падаванам очень хотелось пострелять. Им почему-то казалось это интересным и веселым. И как-то раз в такой же точно водонапорке невеликая тварь с двумя рядами зубов вырвала кишки пяти таким падаванам. Решившим, что они возьмут ее чуть ли не голыми руками. Потому что она не хотела уходить и шваркала сверху какашками. И казалась очень беззащитной.
— И что?
— Я был седьмым. И просто не успел. Мы смогли ее пристрелить. Теперь всегда радуюсь, когда не приходится в кого-то стрелять или убивать ради отдыха.
— Ты просто старый, — Милена пожала плечами, — вот и все. Устал от жизни. Хорошо, что вроде не бесполезный.
Морхольд кивнул, поджигая несколько обычных коптилок, стоявших тут и там.
— Разожги вон там печь, — Милена показала на закуток, находившийся рядом с большим металлическим поддоном. — Помыться можно. И прогреем приют.
Тут он согласился с ней полностью. Если тут еще выйдет и смыть грязь… это просто рай какой-то. Тем более, дров хватало. Как и прочего. Приют оказался неплохим, а складируемое здесь барахло — самым разномастным.
Рядом с дровами, разложенные на сбитых досках, лежали бушлаты, полушубки, несколько курток. Ботинки стояли на полке, вперемежку с сапогами и даже валенками в чулках от ОЗК.
— Все старье стаскиваете сюда, что дальше нести тяжело? — поинтересовался Морхольд, смотря на разгорающийся огонек под шалашиком из сухих щепок. — Или с округи нанесли, когда дома проверяли?
— По-разному, — девушка шуршала одеждой. — Все пригодится в хозяйстве.
Морхольд встал. Милена стояла практически за плечом. Вернее, сидела, поглаживая Жуть, стучащую по доскам хвостом.
— Ты с ней аккуратнее. Она не очень любит совсем незнакомых людей.
— Забавная скотинка, — Милена расстегнула пояс, повесив его на вбитый гвоздь. Голова качнулась.
— Что за пятна? — Морхольд подошел ближе, рассматривая странную штуку. — Как это… витилиго, что ли.
— Не знаю, что такое витилиго, а это отморозень, — Милена приоткрыла кран, выходящий из бака и совмещенный с большой ржавой лейкой от душа, — Дети помечены поцелуем Зимы. Каждый.
— Ясно.
Морхольд взял табурет и сел около лестницы.
— Там в барахле плащ-палатка есть, вроде чистая, — он повернулся к ней, — помочь повесить?
— Зачем?
— Ну… как занавеску.
Милена только улыбнулась. И начала раздеваться. Морхольд тактично отвернулся.
Не хватало еще пялиться на молоденькую и очень даже милую девчушку. Это уж совсем как-то некрасиво. Ладно, сейчас комплексы не в ходу, но тем не менее. Да и она же весьма ничего, если не сказать больше. Крепкая, ладная, веснушки только милее делают. А уж если говорить о том, что помогло ее определить как женщину, ну… Морхольд кашлянул. Его, совсем как мальчишку с прыщами, так и подмывало оглянуться. Да хотя бы чтоб понять — какой же там размер-то? Четвертый или того пуще?
— И кто мне поможет спину потереть? — совершенно естественно поинтересовалась девушка. — А? Никто сюда не попадет снаружи. Окна забиты и высоко, не подняться, дверь мы закрыли. Буран, а в буран даже самые серьезные твари не лезут на улицу.
— Там наверняка есть мочалка, — буркнул Морхольд, — надо было ее взять.
Девушка рассмеялась. Легким женским смехом. Тем, что дает надежды и предвкушение, от которого мурашки начинают бегать эшелонами, заползая в самые непотребные места.
— Забыла… Слушай, ну дай мне ее, пожалуйста, я к стене отвернусь.
Морхольд, немного посидев, встал. Не решаясь обернуться.
Ну хоть тресни, не верилось ему в собственные мысли. Не его поля ягода, не его возраста, не его и все тут. И, значит, вариантов всего два. Самый лучший, если обычные женские штуки, что не смогла вывести даже Беда. Желание управлять мужиками самым простым и древним способом, как его ни назови. Этаким… поклонением Богине, локализованным в узкий временной отрезок и в данного человека. Сейчас вот, в этой весело смеющейся веснушчатой красотке. Либо… про второй вариант ему думать не хотелось. При нем Морхольд переставал уважать самого себя и принимал отсутствие чутья, коим славился всегда, чутьем на «приключения на жопу», обычно заканчивающимся вонью выпущенных кишок, горелого пороха и без меры пролитой крови.
Он обернулся. Посмотрел, глубоко вздохнув. Замер. Жаль, что света от коптилок так мало. Настоящую красоту стоило видеть полностью. Хотя, чего там, так и лучше.
Легкая размазанная дымка «сфумато», вот что дарили нещадно дымившие соляркой коптилки. Вместе с мерзкой своей вонью давали то, чего не могли добиться многие итальянские мастера Возрождения на своих полотнах. Мягкий огненный перламутр, плавно игравший с блестящей в их свете молодой кожей, покрытой водой и мыльной пеной.
