— Оно умеет говорить… — Морхольд покачал головой. — Охренеть не встать.
— Оно среднего рода, Морхольд, — Молот уже сидел, судя по силуэту, подпиравшему сталь верха клетки. — У тебя по русскому языку была двойка?
— Простите, будьте так любезны, — язвительно сказал Морхольд. — Вы мне как-то совершенно не давали возможности задавать вопросы о принадлежности к какому-либо роду, мужскому, женскому или среднему.
— Сарказм в текущей ситуации деструктивен, — изрек Молот, — нам стоит перейти к более позитивному общению.
— Держите меня семеро… К позитивному?
— Именно так. Мне кажется, ты только видишь не очень, и обоняние явно страдает от последствия курения. Но на слух вроде бы не жаловался.
— Ты прямо фея-крестная! А что еще про меня знаешь, а?
— Немногое, — Молот не двигался с места. — Пара фактов из биографии, не больше.
— И для чего тебе все это нужно? Не все ли равно, как меня укокошить?
Молот замолчал. Чуть позже до Морхольда донесся странный глухой и булькающий звук. Он догадался, что чудовище смеялось.
— Ты меня поразил тем, что заговорил, а не стал кидаться чем-то тяжелым и угрожающе трясти кулаком. Потом смог поразить еще больше, вместо слов типа «убью всех», «хочу выбить тебе мозги» или «аааргх» выдавая предложения, больше подходящие для совещания бизнес-руководителей в тупом и дешевом сериале. Чем же добьешь, а? Каким еще умением блеснешь?
Молот перестал смеяться.
— Ты боишься, Морхольд. Мне это нравится.
— И это весь позитив?
— Позитивное мышление необходимо нам всем. Чтобы выбраться.
Морхольд не поверил, подумал, что ослышался. Хотя… что тут странного, за исключением разговора с персональным маньяком, равнодушно уничтожающим все подряд.
— Ты хочешь выбраться?
— Да, — Молот все так же не шевелился, положив руки на колени. — Неужели ты считаешь, что мои желания сводятся к возможности порвать тебя голыми руками на потеху толпе нуворишей и ублюдков, возомнивших себя хозяевами в этой новой реальности всего мира? Ты думаешь, самой целью моего существования является уничтожение всего, встреченного по дороге?
— Разве нет? — Морхольд погладил высунувшуюся Жуть. — Разве ты не делал все вышеперечисленное?
— Делал. Сначала из-за ярости, потом из-за необходимости.
— Какой, на хрен, ярости?! — Морхольд вскочил, прижимаясь к решетке и совершенно не думая про мутанта со второго этажа. — Ты убивал всех, встреченных мною на пути! Ты убил циркачей, рабов на дирижабле, сраного черного терьера и даже ее вот соплеменников! Ты грохнул на мосту двух таких же, как ты, уродов, и спокойно пошел дальше за мной. Из-за чего, твою мать, а?! А сейчас сидишь и ведешь со мной вежливую беседу! Какого, я тебя спрашиваю, хрена?!
Молот поднял руки к голове. Сначала Морхольд не понял его движений, но потом дошло, и быстро. Чудовище разматывало лицо. Сердце Морхольда застучало быстрее. Он взял кружку и выпил ее в мах.
Ткань Молот не выбросил, а, бережно свернув в несколько рулонов, убрал куда-то внутрь своего безразмерного кожуха. И, пригнувшись, оказался у прутьев.
— Твою мать… — выдохнул Морхольд. — Сколько тебе лет?
На него смотрело обожженное с одной стороны до состояния оплавившегося сыра, с подбородком, изувеченным шрамами, с ярко-голубыми глазами и бледной кожей совсем молодое лицо.
— Когда на землю упала звезда Полынь, я родился. Я плоть от плоти нового века людского, и я его ровесник. Я дитя апокалипсиса, его сын и зверь, родившийся в огненную ночь.
Молот скрипнул зубами. Дочь Зимы, молчавшая все это время, поднесла ладонь к губам, порываясь что-то сказать. Но он ей не дал этого сделать:
— Ты должен мне, Морхольд. Ты дважды задолжал мне. На том перекрестке, где погибла семья Ляли, когда-то осталась моя мать. Когда ты выбрался прямо передо мной… когда я узнал твое лицо, виденное всего раз, ты не представляешь, как мне стало хорошо. Как я хотел расколоть твой череп сразу, но за тобой лезли серые охотники, и мне пришлось ждать. А потом ты сделал то, что сделал. И твой долг за погибшую женщину, родившую и вырастившую меня, увеличился. В моем заплечном мешке сидел мой брат! Мой брат, Морхольд! Самый настоящий больной урод, весящий сорок килограмм! Слабое и никчемное существо… но оно было моим братом! Я упал и убил его, раздавил в лепешку, переломал косточки и размазал внутренности! Из-за тебя, Морхольд! Снова из-за тебя!
Милена присвистнула в своей клетке, повернувшись к Морхольду:
— Да ты просто мясник, что и говорить.
Молот повернул к ней лицо:
— Замолчи, женщина.
— А то что?
— Останешься здесь. Когда я уйду. И сдохнешь где-нибудь на потеху толпе.
Она замолчала. Морхольд сел на пол. Смотрел на лицо своего, пожалуй, самого страшного врага в жизни. И не знал, что ему сказать.
Что он помнил о том дне? О тех днях?
