Багира хмыкнула, потерев глаза. Ей тоже хотелось спать. Очень хотелось. А мысли чуть туда и не привели. Жалела ли она про ребенка? Того, что оставила общине? Наверное. Но что она дала бы ему здесь и сейчас? Она же не неудачница. Она Багира. Воин. Наемник. Гроза Кубани, что по эту сторону, что по ту. Почти до самого тихого Дона.
И все равно, изредка, как сейчас вот… когда за спиной одноглазый караулил своего Сережку… ей хотелось караулить именно кого-то своего. Родного. Виденного всего пару раз.
А еще ей бы очень хотелось прогуляться с ним по парку. И купить эскимо.
Морхольд успокаивающе и очень аккуратно гладил Жуть. Жуть, утробно рычащую и так и рвущуюся вцепиться в руку, державшую нож. Ну как объяснить зверушке, что не надо? Не стоит. Он потом бы сам себе не простил.
Ведь очень даже знал эту руку. С длинным шрамом, идущим от большого пальца к запястью. И нож. Его знал даже лучше. Вплоть до узоров и скачущего волка. Хороший нож, со Златоуста. Морхольд его сам подарил, прощаясь с нынешним владельцем.
— Лепеха, идиот, — он покосился назад, зная, что увидит довольную, до ушей, улыбку, — убери. Она ж ядовитая.
— И на кой она тебе нужна? — Лепешкин-старший ножик убрал. И даже отступил подальше. — А?
— Бэ. — Морхольд почесал Жуть надглазья. Та перестала ерепениться и заурчала. — Думаешь, просил со мной идти? Сама пристала. Не выкидывать же. Маленькая еще.
— Ты этот, как его… — Лепешкин сморщился. — Ну… непроходимый, это-самое…
— Романтик?
— Ага, фуянтик, — Лепешкин снова улыбнулся. — Здорово, борода!
— Здорово. — Морхольд и впрямь был рад. — Рад, что ты живой.
— Такая же байда, не поверишь.
Морхольд усмехнулся. Лепеха не поменялся. Совсем не поменялся. Даже внешне.
Он ушел из Кинеля… да почти сразу, как они выжили у того перекрестка. Похоронил брата, пропил боевые, набил морды кому смог, поцапался с администрацией. И кто-то сманил парня, увел куда-то. Слышал Морхольд, что бывал Лепешкин-старший у Клыча. И даже опасался встретить его у Отрадного. Но, видно, не срослось у них что-то. И вот теперь, крепкий, потерявший всего один зуб и крайне довольный Лепешкин скалился на Морхольда и косился на Жуть. Та наблюдала за ним вполглаза, все так же считая его опасностью. И для себя, и для нового друга.
— А ты чего к нам? — Лепешкину явно хотелось всего и сразу. И потрепаться, и узнать новости, и рассказать про себя, и, это уж точно, хвастануть. И Морхольд очень склонялся ко всему ассорти из общения-выпивки-эмоций и, возможно, даже набить кому-то морду. Но чуть позже.
— Знаешь, Санек… — Морхольд задумался. — Хорошо, что тебя встретил. Поможешь? Хоть советом.
— Да, братух, ты че?!
— Тогда это, давай, заходи, — Морхольд толкнул дверь. — Сейчас быренько помоюсь, а потом ты мне все расскажешь.
— Не-не, — Лепешкин помотал головой, — я с твоей ящерицей не останусь. У себя подожду. Как сполоснешься, стукнись напротив. Девки и бухло никуда не убегут.
— С ними тут все хорошо?
— А то… — Лепешкин ухмыльнулся, — еще как хорошо.
Морхольд кивнул и шагнул было в номер.
— Морх… — окликнул Лепешкин. — Ты себя видел ваще?
— Бывало. А что?
— Погоди.
Лепешкин открыл дверь напротив, вошел внутрь и очень быстро вынырнул. Протянул синий комбинезон и армейский свитер с горлом.
— Давай все-таки зайду, шмотье заберу. Твое барахло постирать надо. И сдается мне, что ты на мели.
Морхольд хмыкнул. Что есть, то есть. А вот поправить положение… Это возможно. Но об этом потом.
— Во, хоть на человека похож. — Лепешкин довольно осмотрел чистого и пахнущего мылом Морхольда. — Где ты свою тварь-то оставил? И чего у тебя в рюкзаке с мешком?
— Спит она, — Морхольд сел в скрипнувшее кресло, оббитое грязно-бежевой, в цветочек, тканью. — Поторговать надо. Заработать.
— Ну, не знаю… — Лепешкин, дымя самосадом, пожал плечами. — Давай накатим, я тут подразжился самогончиком, на шишках. Давай.
Накатили. Осадили салом и водичкой. Морхольд, вежливо прикрыв рот кулаком, рыгнул. Лепешкин подмигнул и зажевал зубчик чеснока.
— Чего у тебя на торговлю-то?
Пришлось открыть рюкзак. Лепешкин, увидев Морхольдовы драгоценности, даже покачал головой.
— Серьезно? Плитки работают?
— Они не для продажи… — Морхольд разлил еще. — Они для обмена. Летунам.
— Куда лететь собрался?
— Мне бы до Волгограда.
Лепешкин кивнул. Без удивления. Волгоград так Волгоград. Надо, значит надо.
— Понятно. Значит, браток, тебе к Элвису Кликману.
— Кому?!
— Увидишь. Думаю, сговоришься. Попробуем сегодня вечерком.
— А сейчас что?
— Еще не вечер. Только это… мне в кантине в долг не нальют, я ж так, охрана. А стоит там недешево. У меня вот, золота немного. И «семеркой» не сильно богат.
— Это ерунда. — Морхольд достал упаковки с нижним бельем. — Говорят, тут девчушки даже в чулках встречаются?
Лепешкин довольно ухмыльнулся:
— А ты все так же шаришь, пес старый. Пошли.
