— Ты самый настоящий мартовский кот, мяу-мяу-мурр, — она успокоилась. — Как в старом анекдоте про Ржевского. Поручик, а как у вас так с женщинами получается?
— Подхожу и говорю… — Морхольд поставил локти на столешницу и улыбнулся. — Мадам, а разрешите вам впердолить?
— А по морде?
— Случается. Но в основном впердоливаю.
— Свинья… и кобель.
— Ага, свинокобель.
Трещала печка. Оба молчали. Слова оказались уже не нужны. Морхольд смотрел на нее и просто не мог себе представить, что вот эта женщина, которая не должна даже и смотреть на него, самого обычного бродягу, воспринимает его как мужчину. Прямо вот сейчас и здесь.
— Посиди.
Она встала и пошла к кровати. Теперь стало понятно, что за странная конструкция виднелась пообок от нее. Ширма. Для нее и нужен был столбик, запримеченный Морхольдом ранее и казавшийся странным, ненужным. Широкая красная штора проехала по натянутой проволоке, скрыв женщину.
— Не скучай, я быстро, — голос доносился свободно, лишь чуть приглушаемый тканью. — Поговори со мной, что ли…
Поговори. Морхольд достал еще одну самокрутку. Жалеть их сейчас не хотелось. Да и докурить побыстрее — лучший вариант. Потом он поплюется всякой мерзостью, отхаркивая ее в безумных количествах, но зато прочистит легкие. Какая там сила воли?!
Сила воли? Я вас умоляю, хотелось бы сказать Морхольду. Какая там сила воли, если прошло двадцать лет, как не работают табачные ларьки, а он все дымит и дымит? Хорошо, что хоть не сухой капустой. Или еще какой полынью.
— Чего молчишь?
Судя по звукам, там же где-то прятался и умывальник. Если не целиком туалетная комната. Голос прозвучал еще глуше, а вот плеск воды и звон, когда она бежит во что-то металлическое, спутать сложно.
— Что ты хочешь услышать?
— Давно бродишь взад-вперед?
— С самого начала…
Да, так и есть. Морхольд затянулся, глядя на мерцающие огоньки в отверстиях печной дверцы. Встал и подкинул угля, щедро зачерпнув его совком из плоского корыта, стоявшего рядом с печью.
Уголь… вот откуда он здесь? А ведь есть.
Давно ли он бродит? И впрямь, с самого начала Беды. Как сейчас перед глазами стоят первые ходки. Когда многое казалось не просто странным. Оно казалось ужасным, непонятным, безумным. И ведь сколько их тогда было? Таких же, как Морхольд, молодых, жадных, желающих стать в новом мире кем-то значимым. Много. А сколько осталось?
Мало. Сам Морхольд похоронил, спустил под воду, сжег и утопил в кислоте почти взвод. Тех, кто шел с ним бок о бок первые несколько лет. И только после пятнадцатого трупа, когда пришлось рыть в мерзлой земле могилу для Енота, зарекся ходить с кем-то.
Шаг за шагом, заново открывая такие родные и такие чужие теперь места. Морхольд прекрасно помнил каждый пройденный километр. Дороги смерти, дороги надежды. Где-то он находил что-то нужное, где-то приходилось отдавать что-то необходимое. По грязи, в слякоть, в ветер и ливни, под редкими и жгучими лучами озлобленного солнца.
— Ну, судя по твоему молчанию, давненько…
Вода перестала литься. Теперь за ширмой шуршало.
— До нас ты не добирался. Я бы тебя запомнила. Странно, что Кинель так и не открыл правду своим жителям.
Кинель?
— Ой, я разболтала военную тайну…
Что-то мягко щелкало. Вот что там могло мягко щелкать?
Военная тайна, ну-ну.
Морхольд и сам давно догадался, что вряд ли летуны не сошлись с администрацией железнодорожной крепости. Когда они только ехали к гостинице, он почуял легко узнаваемый шлейф. Знакомого топлива. Переработанных углеводородов. Причем — тут ошибиться было сложно — топлива дорогого. И такое приходилось нюхать в одном месте. В спаленной недавно Кротовке, где из добываемых остатков мухановской нефти кто-то очень умный делал дизель, бензин и керосин. А он-то еще думал — куда идет керосин в таких количествах? А вот сюда и идет. Тайно и очень аккуратно. Никто даже и не заподозрил ничего, надо же.
И теперь становилось ясно, куда пропадали несколько лет подряд бригады рабочих. А вот сюда и пропадали. Тянули ветку, проложенную через Тимашево к Сарбаю. Надо же, и никто не проболтался. Хотя и рабочие пропадали, так-то…
— Ты давно не был с женщиной?
Ох ты ж… Морхольд усмехнулся. Ну как так?
Она красива. Она пахнет женщиной, прошлым, надеждой и теплой перечной страстью. Она вполне понимает, что таких у него не было очень давно. И все равно… все равно в голосе слышится неуверенность. Прячется за хриплыми нотками превосходства над всеми женщинами в округе. Таится за плавными переливами едва слышных вздохов, обещающих идиотское по названию и верное по сути райское блаженство. Почему? Откуда неуверенность?
— С шлюхой около недели назад.
— А они не женщины?
Морхольд не услышал злости или напряженности. Он услышал интерес.
Женщины? Конечно. Просто они очень простые женщины. И очень сложные.
Морхольд привык платить за все. За еду. За кров. За одежду. За живое тепло. За снятие стресса. Понятное дело, что платил по-разному. Кому патронами в раскрытую ладонь, а кому ими же в виде очереди. Кому с помощью рук делал новую крышу, а кому выбивал зубы. В зависимости от ситуации, ясное дело.
