— Я считаю, молодой человек, что вас преследует лицо с явным психическим отклонением. Чем еще можно объяснить маниакальное упорство, с которым он идет за вами от самого Отрадного, если правильно понимаю. Так?
— Так.
— Возраста его вы, как понимаю, не знаете?
Лепешкин, явно заскучав, вернул удар в бок, приложив Морхольда под ребра:
— Морх, я пока отойду вон туда, посмотрю тебе куртку.
— Да, сейчас приду.
Дед грустно помотал головой, прямо точь в-точь старый мерин, продаваемый за пару метров от них:
— Вашего товарища явно утомили мои рассуждения, но, понимаете, сложно не пообщаться на подобную тему с человеком, который тебя слушает, и…
— Мой товарищ любит конкретные и прямые действия. А в разговорах предпочитает быстрые вводные и приказы. То есть, вы считаете, что меня преследует психически нездоровый человек, так? Угу… а вы работали в медицинской сфере?
— Да-да! Я даже преподавал в медицинском колледже. Мне, знаете ли, тяжело давались моменты, связанные с самим лечением, но вот теория… теория всегда была моим коньком.
— Слушаю вас еще внимательнее. Только прошу поторопиться. У меня много дел. И в любом случае вот вам аванс, три патрона. Еще три, если вы сможете меня поразить и доказать недоказуемое.
— Искренне благодарю вас, вы себе не представляете, как сейчас тяжело с честными и порядочными людьми. То ли дело раньше… вы не застали прекрасный сетевой трактир «Матрешка»?
Морхольд, уже и сам жалея о том, что остался, не выдержал:
— …, старый!
Деда это явно не смутило, и дальше он даже не тараторил, упиваясь беседой и возможностью применить давно забытые термины:
— Прошу искренне извинить, возраст, ностальгия. Так вот, по поводу вашего преследователя, молодой человек. Вероятнее всего, речь идет о прогрессирующей форме паранойи, обостренной на общем фоне дегенеративных процессов головного мозга. В наше с вами время, учитывая общее безумие мира, а особенно при проживании в крохотных городках…
Морхольд кивнул. Ну, да, городок. Городок… это что-то хорошее. Это туда ах как хочется ворваться… или вернуться, ну, в общем, куда-то в тепло и дружеские объятия. В текущее лето Господне две тысячи тридцать третьего Отрадный ему таким не казался.
— Там уже не город. Там просто ад.
— Тем более, тем более. Вы своими действиями придали этому… существу вектор движения, заставили его паранойю, наверняка дремавшую вместе с прочими расстройствами, проснуться и, обретя цель, толкнули его вперед. И я хочу вас предупредить, молодой человек, что вы попали в очень опасную игру. Если ваш преследователь на самом деле проник сюда, в Курумоч, не учинив бой на входе, то… То он умен. Пусть таковым и не кажется. Вам следует быть крайне осторожным.
— Я знаю… Спасибо. Не благодарите. Тем более, что я совершенно не уверен в вашей правоте. Считайте это моей блажью, не более. Саша, ты где?
Он решил поискать Лепешкина по приметной куртке с нашитым куском банданы, являвшим миру белый значок анархии. Значок обнаружился метрах в пяти впереди, под откинутым пологом средних размеров полосатой палатки. Лепешкин обернулся и помахал ему рукой:
— Здесь, Морх. Смотри, что нашел.
И довольно показал на подвешенный к рейке… зимний «вудленд». Морхольд, издалека постаравшись прикинуть размер, довольно кивнул:
— А хорошо.
Торговец, крепкий, но какой-то рыхловатолицый плешивый мужичок с густыми усами, негодующе закипел:
— Хорошо? Это хорошо? Ты, дорогой, иди мимо, если это хорошо. Это великолепно! Это лучше некуда. Это просто небо для одежды!
Морхольд, остановившись рядом с ним, пригляделся. Ну, не новье. Вероятнее всего, ношеный, пусть и не особо долго. Даже следы от дроби, как ни старалась неизвестная швея-золотые руки, заметны. А этот еще и выпендривается, ишь!
— Да ну? А я думал, это обычный зимний комплект, причем в летнем камуфлированном исполнении.
Усач, наливаясь нездоровой кровью, смешно зашлепал нижней губой, входя в какой-то боевой раж.
— …, что? И что?! Да ты просто купить не сможешь, бродяга! Куда тебе!
Лепешкин, вроде бы не слушавший и уже крутивший шуры-муры с разносчицей, предлагавшей горячий морковный чай и крыс, поджаренных на старых шомполах, развернулся на каблуках. И Морхольд, хорошо помнивший отношение Сашки к любому, наезжавшему на оставшихся в живых наемников, стоявших насмерть у Тимашево, еле успел его поймать.
— Тихо, Саш, успокойся.
А вот дядька не оценил. Встопорщил усы и, видно встав не с той ноги, продолжал нагонять истерику, пыхтя и кидаясь все тем же словесным глупым дерьмом:
— Успокойся, надо же, успокойся… Тоже мне, вежливые нашлись, шелупонь нахальная… Ахх…
Морхольд, наконец-то, разозлился. И вот его Лепешкин поймать не успел. Усатый влетел в собственную палатку самым натуральным стремительно падающим домкратом. Морхольд оказался рядом с ним так же быстро. И плевать он хотел на спину, которая, к слову, почему-то отпустила. Двумя пальцами взял торговца за кадык, заставив захлебнуться начавшим нарастать криком и захрипеть.
— Тихо, тварь! Саш, постой на стреме, пожалуйста. Заткнись, скотина.
— Не надо, пожалуйста, не надо…
