Тепло прокатилось по моей груди. Лларис. Глаза наполнились слезами, но я сморгнул соленые капли и вернулся к порогу. Ласточка выскользнула из ножен, легко пощекотала левое предплечье. Несколько красных капель упали на пол и… исчезли. Голова закружилась, я неуклюже сел, прислонившись спиной к стене. И… радостная волна узнавания ворвалась в мой разум. Я погладил стену рукой и отчетливо подумал в ответ: «Ну, здравствуй!».
Под ступнями сквозь листву виднелась земля. Я оперся на край дверного дупла, усевшись над зеленым морем, свесив босые ноги в прохладный воздух. Последние крошки сладкого хлебца растаяли во рту. Я удовлетворенно вздохнул. Хотелось петь. Тихонько, чтобы никто не услышал. Но я не рискнул. Голос у меня не ахти. Поэтому меня петь толком и не учили. Вот свирель это да. Только где ее взять…
На колени шлепнулся сучок. Я глянул вверх, но листва оставалась недвижной. Странный какой-то сучок: гладкий и с дырочками… дырочками?!! в моих ладонях лежала самая настоящая свирель. Лларис! Откуда ты взял ее? Вырастил? Ощущение щекотки от потока вибрирующего смеха заставило меня поежиться и рассмеяться в ответ. А потом я поднял свирель к губам и заиграл.
Первыми появились дети. Они выскакивали из лиственной завесы и усаживались на ветвях. Любопытные глаза светились искренним интересом. Я чередовал быстрые и медленные, веселые и грустные мелодии. На быстрых они начинали хлопать и даже двигаться в такт. На самых грустных младшие хмурились, утирая слезы, а старшие закусывали губы. Но вскоре я перестал их замечать. Я не играл три года. Три долгих года у моего первого. Он больше любил сорванные человеческие голоса. А пальцы помнили. И воздух нашел привычную дорогу. Я играл.
— Хватит, хватит. Остановись.
Я втянул в себя воздух и огляделся. К детям присоединились взрослые.
— Я не хотел, не хотел мешать. — Колючий шарик повернулся в животе, нельзя было… дурак!
— Тшш… все хорошо. Ты прекрасно играл. — Седая женщина погладила меня по плечу. — Но три часа это слишком много. Посмотри, у тебя дрожат руки.
Действительно. В горле пересохло. Я сглотнул.
— Простите, простите, пожалуйста.
— Хей, малыш, все нормально. — Зеленоглазый мужчина хлопнул меня по ноге и протянул руку. — Ты отлично играл. Мое имя Эрлрабарт. Но ты зови меня Барт. Это будет честью для меня.
Я неуверенно сжал его ладонь в своей.
— А я Ральт. Я новый рей госпожи Ильравен.
— Да, мы знаем. Жаль Илана. Он был хорошим человеком.
Лица вокруг потускнели. Они горевали о нем. Стыд заставил мои щеки покраснеть, но яростная волна заботы смыла его прочь.
— Ого! — Барт шагнул в дупло и плюхнулся рядом со мной. — Да ты, брат… Когда успел?
— Что? — Я пошатнулся от его дружеского толчка в бок.
— Лларис признал тебя.
— Ну я… я почувствовал его. И вот… — Я показал царапину на левой руке.
— Да… Впрочем с такой чувственностью, что в твоей музыке — неудивительно. Илан так и не додумался породниться с лларис.
— Породниться?!
— А как ты еще можешь назвать объединение кровью?
Снова щекочущее веселье прокатилось под моей кожей, и я неожиданно рассмеялся. Лица вокруг расцвели улыбками. Имена, имена… Они назывались, а я только улыбался в ответ. Скользя взглядом от глаз к глазам. Радость, интерес, доверие.
Что-то кольнуло в груди. Раз, другой. Опасность. Перед глазами возникло изображение щита. Теплая ладонь легла на грудь. Только не…
Снова.
— Эй, что с тобой? Мы совсем заговорили тебя. — Барт потряс меня за плечо.
Что я могу сказать им? Мне нужна Ильравен. Они спросят зачем.
Как я могу сказать им, что умру, если она не коснется меня. Как я могу сказать, что причина их горя — я. После их глаз.
— Я… Мне…
Теплая ладонь дрогнула, но не исчезла. Рьмат Милосердная. Он держит ее. Лларис держит бурю. Я не могу даже спрыгнуть отсюда. Он не пустит меня. Сколько у меня есть? Час? Полчаса? До края.
Что-то огромное темной серебряной волной взметнулось вверх по стволу к моим ногам. Меня рвануло за ворот и приложило затылком о стену. Я попытался отползти, но неведомым образом тело мое поднялось в воздух, и пальцы сами собой вцепились в жесткий мех.
Окружающее слилось в один длинный мазок кисти. Я плыл в зеленом безмолвии. Удары сердца отсчитывали секунды. Сколько?
Толчок. Удар. Я лежал на траве, и она касалась меня. Она. Касалась? Меня?
****
Я успела, благодаря Ра. Он принес Ральта прямо ко мне, перехватив меня перед очередным сумасшедшим прыжком.
Я гладила Ральта по щекам, растирала ледяные кисти. От его непонимающего взгляда болело сердце. Наконец, он выдохнул, и я облегченно вздохнула вслед за ним. Как оказалось, рано.
— Госпожа, я не буду больше играть, простите меня. Простите. Я виноват. — Он поймал мои ладони и, покрывая их поцелуями, говорил, говорил. — Все что вы захотите. Я сделаю все. Простите меня. Пожалуйста. Умоляю вас. Не оставляйте меня.
Я отшатнулась, но он на коленях скользнул за мной и снова потянулся ко мне. Я вскрикнула. Он сжался в комок и обхватил себя руками.
