На пылающем лице кухарки явственно читалось, что она-то и есть такая именно душа, но вот понимать ей до сих пор в этой глуши было решительно некого. Истории о разоблачении героическим Ательстаном банды переодетых в мужское платье безжалостных лазутчиц тайного ордена Молока Гидры и разгроме им шайки озверелых беглых каторжников повергли ее в глубокий трепет. Ситуация катилась по хорошо смазанному бараньим жиром пути. Залив пожар сердца кувшином вина из спецзапаса, дородный постоялец захотел отдохнуть. Кухарка верно оценила момент и вскоре пара незаметно проследовала в каморку Матильды под самой крышей, подальше от любопытных глаз.
Как уже несомненно догадался Внимательный Читатель, сим господином был не кто иной, как Вербициус. Неслыханно претерпев на хельветской таможне и бывши брошен поколоченным и с лопнувшими портами в кусты при дороге, он отлежался там до ночи, погибая от страха и опасаясь даже охать. Как стемнело, он, кряхтя, вылез из укрытия, вскрыл запрятанный поглубже и не замеченный стражниками заветный мешочек с серебром, прикупил у еврея-старьевщика штаны поприличнее, и решил ни поручений фихтенгольцевых не выполнять, ни вообще к Строфокамилле не возвращаться. «Что за служба такая членовредительская — еле-еле пыток избежал? — возмущался он — И это благодарность за беспорочную службу? Неееет, пусть кто хочет подставляет свой зад (он потер зад), а с меня довольно…»
Втихаря сговорившись с возчиком огромной телеги-бочки, направлявшимся в теплые южные края, он проспал ночь и день в пустой бочке и к вечеру высадился в живописном местечке, где и решил пока затаиться подальше от всех невзгод. О, если бы он не продрых почти сутки, одурманенный винными парами, и не увлекся кухаркой и сагами о своих подвигах, то узнал бы такое, что ноги бы его не было в этом трактире и вообще в радиусе тысячи миль от этого места…
В полдень этого, столь богатого событиями дня, к трактиру «Лиса и курица» подъехала потертая карета со следами былой позолоты и неразборчивым гербом. На козлах рядом с кучером сидел тощий молодчик и бренчал на расстроенной лютне. Карета затормозила возле трактира и оттуда высунулась растрепанная женская голова. Выбежавшей прислуге было визгливо приказано поторопиться и не ловить ворон, и на свет появилась растрясенная дорогой Строфокамилла в самом дурном расположении духа. Быстро дав всем понять, какую огромную честь она им оказала, возжелав остановиться в этой гнусной забегаловке, Строфокамилла водрузилась в лучший трактирный нумер и приказала принести себе обед, всем затихнуть и ни в коем случае не пилить под ее окном никаких дурацких дров и заткнуть глотки петухам, а повара повесить, шута отрядила на сбор информации о Руперте, из конюшни были срочно вышвырнуты мохноногие крестьянские лошадки и на их место водружены ее две лошади, и до вечера все затихло.
Вечером в ее номер вежливо постучали и на пороге возник приличного вида сеньор. Кучеряво и затейливо взмахнув пером, он отрекомендовался здешним владельцем графом Глорио, и осведомился, не испытывает ли высокородная и прекрасная гостья каких-либо затруднений. Отдохнувшая Строфокамилла в полной мере оценила обхождение и манеры пришельца и развернула боевые маневры по полной программе. Вскоре она уже вздыхала над светскими историями графа и, тонко разузнав о его холостом положении, ненавязчиво поправляла спадающую бретельку. Вдруг ее жемчужный смех замер в воздухе… и она стремительно взгромоздилась на кресло:
— Мышь! Мышь! Я видела мышь! — негромко вопила она, от страха высоко подбирая подол. — Убейте ее, милый граф, прогоните ее!
Менее всего похожий на кота граф старательно поискал мышь под кушетками, не нашел, и приблизился к Строфокамилле с намерением успокоить чувствительную благородную особу, но тут она томно взвизгнула и рухнула с кресла прямо в объятия графа, отчего оба плюхнулись на просторную кушетку. Все шло как нельзя лучше…
В это время этажом выше в каморке кухарки новоявленный рыцарь Ательстан, уже оправившийся от воздействия бараньей ноги, перешел к решительным действиям. С полного одобрения кухарки он поместился на ее заботливо взбитое ложе и уже одной рукой незаметно развязал тесемочки на штанах, оглаживая другой рукой кухаркины арбузные прелести. И вдруг его слух как громом поразили до боли знакомые звуки — во дворе негромко бренчала лютня и раздавалась песня:
