Кухарка пустила было слезу и уже оттопырила пухлые губки, но на ее кавалера песня произвела совершенно неожиданное и разительное действие: влюбленный подскочил, как ужаленный, заметался по комнате, и в состоянии умоисступления напролом вылез в чердачное окно, выходившее на покатую крышу. Запутавшись в недоразвязанных тесемочках и воя от ужаса, он грузно поехал по крыше, и, достигнув наклонного окна в крыше уровнем ниже, с треском проломил раму и шлепнулся на кушетку в аккурат между Глорио и Строфокамиллой.
В падении он боднул головой спинку кровати, как давеча лошадь лягнула его в зад. Толстая лобная кость выдержала. Беззащитная же спинка тонкой флорентийской резьбы дала трещину и, тоскливо скрипнув, отвалилась, увлекая за собой нарушителя покоя. Кувыркнувшись вниз, Вербициус приложился затылком и растянулся на полу наподобие морской звезды: ручка направо, ручка налево, ножка напра…
Граф схватился за то место, где должна была висеть шпага. Но ни шпаги, ни штанов не обнаружил. Строфокамилла привычно, словно актриса, в сотый раз играющая одну роль, открыла рот и издала такой визг, что две последующих недели в поместье графа не неслись куры и не доились коровы.
— Успокойтесь, дражайшая, это всего лишь приятель кухарки, сейчас я отрублю ему голову, да не вопите же вы так, прошу вас! — взревел граф. — Ведь народ же сбежится, а мы, пардон, не совсем одеты!
Услышав этот аргумент, Строфокамилла прибавила пару оборотов и вопила, вопила, вопила, будто за ее корсаж завалился целый выводок уховерток. Мозг мажордома, потревоженный кульбитами, оставил тело своим вниманием и с испуга уснул. Переполох, рычание благородного господина без штанов и ностальгически родной визг Строфокамиллы Вербициус встретил кроткой улыбкой, слюнкой на сочных губах и закатыванием глаз. «Как хорошо. Все кончилось. Я был птичкой, я летел и упал в реку, а теперь лежу на песчаном дне. Мне уже не больно и не страшно. Хорошо. Я утонул».
Но бока и зад мажордома имели крепкую память о всех злоключениях, случившихся в последнее время, голова и раньше не спасала их от увечий, а теперь, после проверки на прочность, надежды на нее не было вовсе. Тело обратилось за помощью к спинному мозгу. И, о чудо! Губы шевельнулись:
— Милый мой государь, дражайший господин Фихтенгольц, кланяется вам ваш покорный раб и верный слуга, мажордом одной известной вам особы, Вербициус. Обращаюсь к вашему милосердию, прошу простить меня и не карать строго за то, что не смог я, скудный умом и слабый телом, выполнить вашего секретного поручения и теперь одна известная вам особа, моя госпожа, умрет через неделю в страшных муках…
Строфокамилла обладавшая слухом летучей мыши, поперхнулась собственным визгом и вытаращилась на графа:
— Что он сказал? А-а-а?
— Да какая разница, милочка. Где же мои штаны и где моя шпага… Не могу ж я без штанов, да и кошель там… Апчхи! Ну вот уже простыл.
— А? О чем вы? Он сказал Фихтенгольц? Да? И его госпожа умрет? А?
— Да не забивайте себе голову, дорогуша, вот штаны это важно… — граф ползал на карачках по комнате и шарил под креслами. — Бредит он. Сейчас я ему помогу. Только шпагу отыщу и сразу вылечу. И штаны вот…
— Нет, нет. Тише граф! Прошу вас! Я должна его слышать. — Строфокамилла соскочила с кровати и склонилась над слугой, приблизив голову к его губам.
Вербициус вдруг звонко чмокнул ее в ухо и, гыкнув, пустил новую струйку слюны. Видно, на миг спинной мозг сдал свои позиции.
— А-а-а-а-а!!! Что он сказал?! А-а-а! Я ничего не слышу!
— Он вас поцеловал, милочка, видно принял за кухарку.
— Ну что же он молчит? Я сейчас не выдержу и выцарапаю ему глаза.
Вербициус дернул головой и заголосил на манер траурных плакальщиц:
