Манон, впервые за эти страшные дни оставшись одна, расшнуровала корсет, распустила волосы и прилегла на скрипучее трактирщицыно ложе. Но напрасно, сон к ней не шел. Что будет дальше, было совершенно неясно, несомненно одно — как лже-Манон она больше не сгодится, а следовательно хельветским интриганам не нужна и даже опасна. Веселия это не прибавляло, тем более, что аванс был легкомысленно растрачен, а требовать остальную плату было как-то не с кого. Ветошь на кровати нестерпимо воняла псиной, и она с трудом отворила пыльную створку кривенького окошка. Свежий воздух живительно овеял ее гудящую голову, она потянулась… и подпрыгнула от испуга, зажав рот: за подоконник зацепилась рука, за рукой — лохматая голова просунулась, шепча: «Прошу вас, дорогая, не пугайтесь, это я, Карл». Успокоившись, она помогла ему влезть и закрыла окно.
Карл ввалился в каморку и перевел дух. В глазах его сверкало радостное безумие.
— Манон! — закричал он сиплым шепотом. — Как я рад, что вы не Манон! То есть не принцесса! Какое счастье! Я следую за вами от самого дома графа!
— Счастье? — шепотом же возопила псевдо-Манон. — Несчастная маркитантка вам дороже хельветской принцессы?
— Ну конечно! Ведь вы же не выходите ни за какого Фемистоклюса?! — сипел Карл, ловя ее руку и пытаясь запечатлеть на ней почтительное лобзание.
— Какой там Фемистоклюс, милый Карл, — вздохнула девушка. — Я просто не знаю, что со мной теперь будет! Ах, как я устала. И я боюсь.
— А что тут понимать, — оптимистично шептал Карл. — Свидетелей интриг всегда убирают, значит, надо бежать, и немедленно! Ма… То есть Эрнестина! Дорогая! Позвольте предложить вам руку и сердце, ведь вы знаете, что я не убивал старика! — с этими словами он рухнул на колени и жадно приник к ее юбкам.
Девушка перестала выпрастывать руку, каковой конечностью Карл тут же и завладел, нанеся на нее ряд поцелуев. Убедившись, что мысль о браке не вызывает у нее острого отвращения, он воспрял духом и принялся излагать свой план. У него есть тетка, живет в благословенном крае, в малюсеньком городишке недалеко от солнечной Тулузы. Тетка эта лет пятнадцать как вышла за аптекаря, а теперь аптекарь уж наверно помер, или совсем стар. Почему бы им не поселиться у тетушки, дабы помочь ей в трудах праведных, благо аптекарское дело Карлу не чуждо? Тулуза так далеко от Хельветии, от всех этих интриганов, там кругом виноградники, Гаронна, их никто не знает, они обвенчаются и заживут в лучшем виде… Тихо и мирно…
Увидев мысленным взором себя в белоснежном чепце и переднике за стойкой аптеки со склянками и пучками трав, Карла с ретортой и кучку загорелых детишек, обжирающихся виноградом, Эрнестина приободрилась. Да и Карл ей был отнюдь не противен, напротив, теперь не надо было изображать из себя гранд-даму, и это было приятно. А Лотецки продолжал искусительный шепот, сбивчиво излагая, что есть у него идея по аптекарскому ведомству, которая не потребует никаких затрат, кроме бычьих кишок, и несомненно прославит его имя и городишко в придачу… Суть идеи осталась Эрнестине неясна, но это было и неважно, главное — подальше отсюда, и поскорей!
— Карл, дорогой! Не будем терять времени. Бежать надо немедленно, до утра меня никто не потревожит. У вас есть лошади?
— Есть, любимая, есть пара славных выносливых лошадок. Вы правда согласны? О, я счастливейший из смертных! Царица моей души, скажите, как вас называли в детстве, Эрнестина?
— Несси! — прошептала девица и решительно затянула узелок со своим скарбом. — Поехали!
Вечер этого дня в трактире «Лиса и курица» выдался на редкость тихим. Переполох с пожаром в особняке графа оказался напрасным: горела сторожка, подожженная пьяным смотрителем виноградников, а жуткий дым и вонь объяснялись тем, что он хранил в ней просмоленную ветошь. Халатный погорелец был уже отколочен, хибарка потушена. Население отдыхало, обмениваясь свежими впечатлениями, графа не было видно. Шепотом, на ухо друг другу передавалась весть, что он отправился на север сопровождать тело какого-то важного иностранца, умершего накануне у него в доме от апоплексического удара.
Вниманием пышнотелой кухарки Матильды всецело овладел видный из себя дородный господин, державший себя с необычайным достоинством, однако масленые взгляды его не укрылись от ее многоопытного сердца. Господин заказал баранью ногу и теперь отдавал ей должное в отдельном закутке трапезной, куда не допускалась всякая шваль. В перерывах между атаками на сочную баранью мякоть господин, назвавшийся Ательстаном из Цвибельфиша, поведывал замирающей от сладкого ужаса Матильде о своем утомлении от героических подвигов. «Подвиги, почтенная, хороши только в горячности молодости — величественно урчал он. — С течением лет начинаешь уставать и от славных битв, и от внимания черни. Хочется тихого уголка, участия и понимания какой-нибудь простой, но нежной души… хрхрхррр» — и он снова вгрызался в ножку.
