– До свидания. – Анастасия Сергеевна кивнула. – Заходите еще.
Она закрыла дверь. Я вызвал лифт. И тут из их квартиры отчетливо услышал громкий голос Наташи:
– Когда ты уже уедешь? Я из-за тебя никого пригласить не могу.
– Но я же соскучилась, – отозвалась мама. – У меня еще два денечка есть.
– В следующий раз не приезжай.
– Приятный мальчик.
– Я знаю.
– Симпатичнее Степы.
– Вспомнила!
– Ну а как не вспомнить, если он у нас из гостей не вылезал.
Двери лифта раскрылись, но я остался стоять, прислушиваясь.
– Короче, – Наташа чуть понизила голос, но все равно слышно было отчетливо, – Ян будет приходить, говори ему про командировку, поняла? У тебя в Нижнем свой бизнес и все такое.
– Хорошо. Я помню.
Хлопнула дверь. Послышались шаркающие шаги, и наступила тишина.
Лифт угнали, и я в задумчивости побежал вниз по лестнице, а возле почтовых ящиков столкнулся с Егором Степановичем со стопкой газет в руках.
– Ты? – вместо приветствия выдал он. – Все ходишь?
– Здравствуйте! – отозвался я, прошел мимо, но потом вдруг остановился: – А вы не знаете, где Анастасия Сергеевна работает?
– Кто? Настька? – Старик хмыкнул. – Да нигде не работает. Раньше в детской поликлинике в регистратуре сидела, но года два как ушла оттуда.
– А Нижний Новгород?
– Так это она к сестре ездит. С детьми сидеть. Сестра у нее за миллионера замуж вышла, по всему миру катается. А дети школьники. Двое или трое. С ними заниматься нужно. Но платит она Настьке хорошо – получше, чем в поликлинике.
– Но все равно. – Я в задумчивости переваривал информацию. – Если Наташа так больна, то почему Анастасия Сергеевна не занимается ее лечением?
– А деньги она, по-твоему, откуда брать будет? – Старик хлопнул дверкой почтового ящика.
– Но у Наташи есть папа. Мне показалось, он достаточно обеспечен, чтобы помочь дочери.
– Слушай, – Егор Степаныч прищурился, – что-то ты слишком много спрашиваешь, а я по доброте душевной разболтался. Давай так, один ответ – сто рублей. Но деньги вперед.
Торговаться или покупать его ответы у меня не было ни сил, ни желания.
Добравшись домой, я выпил жаропонижающее и свалился в кровать. События сегодняшнего дня напоминали болезненный бред.
Есть такой психологический эксперимент, когда группе людей показывают карточку с изображенным на ней отрезком и предлагают соотнести ее с тремя другими отрезками, где один значительно длиннее, другой короче, а третий равен по длине предложенному. Задачка элементарная даже для пятилетнего ребенка, однако подвох заключается в том, что среди тестируемых большую часть составляют подсадные участники, нарочно выбирающие неправильный вариант.
Ученый, проводивший этот эксперимент, выдвинул предположение о том, что, столкнувшись с безусловно неправильным групповым утверждением, отдельно взятый человек может сохранить независимость и не поддаться на очевидно ложное утверждение, пусть и поддерживаемое большинством. Но, к сожалению, его эксперимент показал обратное.
Если окружающее большинство начинает утверждать, что черное – это белое, то любой, даже самый стойкий и независимый человек усомнится в том, что он видит.
Нечто подобное произошло и со мной. Саня, Алик, Ева, несмотря на мое сопротивление, в конце концов втянули же меня в свою сумасшедшую игру, и, если бы не Ева, пожелавшая ее прекратить, неизвестно, как долго все это могло продолжаться.
К тому, что с Евой все непросто, я был готов с самого начала, она сама не раз об этом говорила, но то, что Саня окажется таким подлецом, стало для меня самым неприятным сюрпризом. Даже безумие Алика блекло на фоне его предательства.
Хотя тому, безусловно, удалось меня впечатлить.
Получалось, что все, с кем я так или иначе взаимодействовал, пытаясь отыскать Еву, выдавали мне то, о чем их просили Саня и Алик. И совершенно необязательно, что Ева когда-либо жила с Риной или Габриэллой. Но с Милой она знакома точно была, потому что администратор нашла в компьютере ее имя, однако Мила – теперь совершенно очевидно – знала Алика. Потому и смотрела на него будто спрашивая, верно ли она все говорит.
Честной со мной была только Салем, потому что она не стала бы помогать Сане и об Алике Ева ей тоже рассказывала.
Ева, Ева, Ева… Я никак не мог уложить ее в эту тотальную цепочку зла и обмана. В моих мыслях она всегда оставалась девушкой-счастьем.
Ева собиралась вернуться ко мне по-настоящему, иначе не стала бы говорить Наташе про закрытую комнату. Она хранила тот момент в памяти как нечто особенное и заслуживала снисхождения.
Она сказала, что Наташе со мной повезло, и хотела запомнить запах Пако Рабан.
Или, быть может, я в очередной раз искал ей оправдание?
Наташа твердила, что в прошлых жизнях мы с ней были вместе, и, хотя говорить об этом у нее получалось убедительно, я неизменно представлял на ее месте Еву. И это было ужасно, потому что моя мама ошибалась, называя меня «бездушным» и «эгоистичным монстром». Ведь Наташа нуждалась во мне и тогда, когда ей угрожал Алик, и особенно теперь, на фоне ее болезни. Ева была права: я должен сильно постараться, чтобы сделать Наташу счастливой.
