Словно лампочку выключили. Горел свет и в один момент погас. Ни сожалений, ни терзаний, ни мучительной ретроспективы воспоминаний. Я сделался окончательно непробиваемым и пустым. Темным, мрачным, серым человеком, посадившим своего зверя на цепь и разгуливающим с ним, как полицай на плацдарме.
Вкус и запах не возвращались почти три месяца. Готовить я не мог. Мир потускнел. Исчезло все, что когда-либо приносило радость. Я просто существовал. Делал привычные вещи, потому что так надо, и совершенно ничего не хотел. Совсем ничего.
Только лежать и смотреть в потолок. Лежать и смотреть. Но я просто лежал и смотрел – я не страдал. У меня нашлось достаточно сил, чтобы обойтись без драм.
На этом белом потолке белый Ош брел по снежной пустыне в беспросветное никуда.
Однако дофамин все же творит чудеса. Благодаря ему человек адаптируется к тяжелым условиям, не умирает от страха или невыносимой боли. Дофамин обеспечивает выживание и пробуждает предчувствие счастья.
Из-за дофамина мы движемся вперед, вспоминаем свои прошлые жизни, прислушиваемся к бессознательному, верим в родство душ и вечную прекрасную любовь.
И из всех четырех гормонов счастья один лишь дофамин способен указать дорогу к замку, стоящему к востоку от солнца, к западу от луны.
В начале мая, возвращаясь пешком из колледжа, я вдруг уловил едва различимый аромат свежескошенной травы. Остановился и, не поверив, еще раз хорошенько принюхался, прислушиваясь к ощущениям. И тут произошло немыслимое.
На меня вдруг обрушился водопад запахов, вкусов и цветов, я будто в одно мгновение перенесся из мира немого черно-белого кино в фееричную диснеевскую анимацию.
Ошалев от нахлынувших чувств, я закрыл глаза и около минуты стоял, подставив лицо солнцу и вдыхая ароматы весны и города так глубоко, что закружилась голова.
А потом я ожил и снова стал самим собой.
Достал телефон и, ничуть не колеблясь, набрал номер Евы. С каждым следующим бесконечным гудком сердце предательски замирало. Прошло столько времени, она могла передумать, забыть обо мне, полюбить кого‑то другого.
Но откуда-то взялась же эта странная, необъяснимая уверенность, будто она все же любила меня?
Наконец я услышал в трубке тихий женский голос:
– Алло.
– Привет! – сказал я. – Как дела?
– Здравствуйте, – отозвался голос. – Вы, наверное, звоните Еве? Это ее мама. Ева оставила мне свой телефон.
Я был озадачен и немного разочарован.
– А как же мне теперь ее найти? Меня зовут Ян, и мы с Евой… дружили.
– Ян? – переспросила женщина, и я приготовился услышать, что она ничего не знает и Ева велела никому не сообщать ее новые координаты, но вместо этого ее мама спросила: – Тот самый Ян? Из лагеря?
– Ева говорила обо мне? – удивился я.
– Да, и много.
– Здорово! – Я обрадовался, как ребенок. – И как же с ней теперь связаться?
– Знаешь, Ян, – женщина немного помолчала, – мы очень надеялись, что ты позвонишь.
– Вы? С Евой что‑то случилось? – Холодная волна страха окатила голову.
– Я бы хотела встретиться с тобой лично, – неопределенно ответила она. – Ты можешь приехать в Подмосковье?
– С Евой что‑то случилось? – оглушенно повторил я.
– Да нет же. Просто нам нужно поговорить. Приедешь?
Разговор вышел тревожный, и я, весь надофаминенный и заведенный, помчался к Евиной маме сразу же, как только она прислала адрес, и добрался до улицы Ленина в городе Королеве за полтора часа. Семья Евы жила в двухэтажном коттедже, утопающем в зеленой дымке весенней листвы. Трудно сказать, что я к чему-то готовился, но ожидал увидеть скорее мрачный, неприступный замок, чем уютный кирпичный домик с ломаной крышей и кованым флюгером в виде аиста.
Возле дома были припаркованы две машины. Серебристый внедорожник и черная «Киа», на которой тогда Алик увез Еву.
– Ну здравствуй, Ян!
Евиной маме было где-то под шестьдесят. Короткая пепельная стрижка, круглые веселые глаза, широкая не сходящая с лица улыбка. На ней был бледно-голубой вязаный свитер и синие джинсы.
– Проходи, не стесняйся. – Она посторонилась, пропуская меня в просторный холл. – Меня зовут Ира. Вот прямо так, пожалуйста, и называй. Без всяких там «теть» и отчеств. А это Роберт Алексеевич – Евин папа.
Роберт Алексеевич стоял чуть в отдалении, поэтому я не сразу его заметил. Невысокий темноволосый мужчина, щуплый и стройный, как юноша, с моложавым, но морщинистым лицом и поразительно голубыми, в точности как у Алика, глазами.
– Добрый день! – Он протянул мне руку.
– Ян, – представился я и ответил на рукопожатие.
– Ты уж прости, что мы тебя потревожили, заставив тащиться в такую даль, – сказал он, – но Ира считает, что для доверительных разговоров домашняя обстановка подходит лучше.
Ира выдала мне тапочки и проводила в большую гостиную, где в окружении кресел с высокой прямой спинкой был накрыт к чаю маленький круглый столик.
– Понимаю, что ты удивлен. – Женщина выдвинула кресло, предлагая мне сесть. – Но Ева так о тебе отзывалась, что мне очень хотелось, чтобы мы с тобой увиделись.
Роберт Алексеевич принес чайник и разлил кипяток по чашкам.
