Ее семья была обеспеченная и легко могла позволить себе такой подарок. Папа владел большой кейтеринговой компанией, а мама работала у него управляющим директором. Предложение звучало соблазнительно, но, увы, согласиться на него я никак не мог. Во-первых, это означало бы продолжить отношения, которых я не хотел, а во-вторых, отдыхать за чужой счет было не в моих правилах.
К тому же в нашей семье было принято встречать Новый год дома, и даже Митя мужественно соблюдал эту традицию.
«Прости. Не могу» – от лаконичности моего ответа слегка веяло грубостью, ведь по идее я должен был поблагодарить Инну и пожелать ей отлично провести время, но мне не понравилось, что она действовала так, словно собиралась меня купить.
Отправив сообщение, я непроизвольно перешел на открытую в другой вкладке страничку Евы. Я не собирался снова залипать на ее фотографиях и накручиваться. Но залип.
– Все ясно, – раздался голос брата у изголовья.
Вздрогнув, я поспешно убрал телефон. Митя нарочно тихо подкрался, воспользовавшись моей сосредоточенностью, – он обожал так делать.
– Можешь не прятать, я уже все видел. – Сладко потянувшись, он принялся размахивать руками, исполняя нечто вроде зарядки. – Хочешь мое мнение?
– Нет!
– У нее ринопластика. Лучше бы себе сиськи сделала, чем нос.
– Пошел к черту! – Я попытался достать его ногой, но Митя весело увернулся и вылетел из комнаты в одних трусах, весело голося на всю квартиру: – Пап, он меня к тебе послал!
После завтрака, который приготовила мама, я все же пошел проверять записку. Она по-прежнему торчала из двери, только как будто немного пожелтела.
Я отпер квартиру. Спокойно снял куртку, повесил ее на деревянную вешалку, разулся. В этот раз решил не торопиться. Если Ева до сих пор не вернулась, то вряд ли нагрянет прямо сейчас, чтобы упрекнуть меня в вероломстве.
Первым делом я направился в комнату и высыпал содержимое Евиной сумочки на кровать.
Две помады, флакон духов размером с шариковую ручку, чеки, мелочь, одна прокладка, упаковка бумажных платков, перцовый баллончик, портативная пепельница с защелкивающейся крышкой, еще одна связка ключей с брелоком-котиком, «Алхимик» Коэльо в мягкой обложке, пластиковая карта таро с изображением падающей башни вместо закладки и апельсиновая жвачка.
Я бестолково полистал книгу, словно мода оставлять заметки на полях не закончилась полвека назад, покрутил в руках карту и сложил все обратно в сумочку.
Кассетный магнитофон Ева переставила на подоконник.
В подкассетнике стояла кассета. Я нажал кнопку включения, и загорелась красная лампочка, означающая, что магнитофон работает. Похоже, Ева вставила в него батарейки, и едва я надавил на тугую клавишу «play», как комната наполнилась шипящим звучанием электронной мелодии.
Немного убавив звук, чтобы у соседей не возникло вопросов, я перемотал кассету на начало и развалился в продавленном кресле.
Все в этой комнате напоминало мне о том дне, когда мы делали перестановку.
И тогда Ева не выглядела встревоженной или взволнованной. Она веселилась и строила планы.
«I just died in your arms tonight», – утверждал певец, и я очень хорошо его понимал. Со мной, наверное, случилось бы то же самое, окажись я в объятиях Евы.
Внезапно музыка оборвалась и раздался ее голос.
Ева разговаривала по телефону.
«Кажется, выключила. Тут все такое древнее, того и гляди развалится. А еще тараканы и ужасное кресло. Ужасное. И ковер нужно в химчистку отнести».
Голос удалялся. Ева ушла на кухню и какое-то время разговаривала там, слов было не разобрать, только интонации, в которых вскоре послышалось раздражение, а потом она выкрикнула: «Пожалуйста, не надо!» и «Я не хочу!» И стало совсем тихо, будто разговор закончился, но через пару долгих минут, когда я уже собирался выключить магнитофон, Ева вернулась в комнату. Теперь тон ее звучал подавленно и немного нервно, словно она была напугана.
«Начну новую жизнь. Счастливую, настоящую, для себя. Конечно боюсь. Но тогда мне придется пойти на крайние меры. Ты же понимаешь, о чем я? Вот черт, не на ту кнопку нажала».
Запись прервалась, и заиграла Only you.
Прибавив уровень громкости до максимума, я послушал все, что говорила Ева, еще раз и еще, надеясь услышать сказанное на кухне, но смог различить лишь два слова «комната» и «параноик». Ни одно из них никакой дополнительной информации не давало.
Сначала я решил забрать кассету с собой, но потом передумал. Как ни крути, это воровство, и неважно, какие мотивы мною движут.
Так что пришлось перезаписать Евин разговор через микрофон на телефоне. Я понимал, что качество звука снизится, но зато ее можно было залить в программу для работы с аудио и попытаться прослушать на компьютере. Потом я сделал фотографии содержимого сумочки, шкафа и комнаты в целом, чтобы показать их Сане и Наташе. Вставил записку в дверь и ушел.
