– Я не буду этого делать! Мне не за что ему мстить. Да, он мне нравится, но то, в чем ты меня обвиняешь, неправда. И вообще, я больше так не могу. Я устала. Еще немного, и мне придется согласиться с родителями. Да, я тебя люблю, но у всего есть предел. Вся моя жизнь перевернута из-за того, что я стараюсь помочь тебе, а ты этого не ценишь. Не смей мне угрожать! В этот раз я нашла надежное место и подсказок тебе не дам. У кого узнаешь? Она тебе не скажет. Если ты не перестанешь так со мной разговаривать, я заблокирую тебя и исчезну насовсем. В другой город перееду. Или даже в другую страну. Поменяю фамилию и…
Ева вернулась в комнату.
– …начну новую жизнь. Счастливую, настоящую, для себя. Конечно боюсь. Но тогда мне придется пойти на крайние меры. Ты же понимаешь, о чем я? – Голос приблизился к микрофону. – Вот черт, не на ту кнопку нажала».
Однажды Митя подарил мне на шестнадцатилетие огромную коробку. Она была завернута в подарочную бумагу, и о содержимом приходилось только догадываться. Водрузив ее на письменный стол, я принялся нетерпеливо сдирать упаковку. Успев за это время предположить, что внутри роликовая доска, гитара или набор хоккейной защиты, но когда раскрыл, то обнаружил еще одну коробку, тоже обернутую подарочной бумагой, а в ней еще одну и еще. Коробки, как матрешки, были вложены одна в другую, и догадки о том, что же внутри, стремительно менялись. В итоге, когда я добрался до самого подарка, комната оказалась завалена коробками, Митя счастливо хихикал, а я недоуменно держал в руках обычный ластик. Большего разочарования я не испытывал ни до, ни после этого дня.
Но вот теперь нахлынувшая горечь была схожа именно с тем ощущением, только в разы сильнее.
Потрясения, переворачивающего сознание, я не испытал, вероятно, глубоко в душе догадываясь о чем-то подобном, но обида, жгучая, беспомощная, детская, сдавила из без того больное горло. Перекрыла кислород, и дыхание сбилось.
Кто бы мог подумать, что у такого бесчувственного человека, как я, может случиться истерика? Потому что для того, чтобы снова начать дышать, мне пришлось расхохотаться; и смеялся я до слез, до икоты, до предательского озноба, неизменного предвестника поднимающейся температуры.
«Чем сильнее ты боишься чего-то, тем с большей вероятностью это и произойдет» – сказано в законах Мерфи. Но я придумал дополнение:
«Чем сильнее ты чего-то избегаешь, тем вероятнее окажешься в это втянут».
Теперь все складывалось.
Алик был тем самым братом Евы, которого она называла Востоком и от которого убегала. И конечно же, то, что они оба оказались в «Дофамине», не могло быть случайностью. Ева надеялась спрятаться от него в лесу, но он нашел ее. И, скорей всего, именно тогда, когда мы с ней отправились на озеро. Он видел наше купание, и это его взбесило.
Возможно, как и Салем, он рассчитывал застать Еву с Геной, но нашел со мной. Алик-то и ударил ее, а услышав приближение кураторши, исчез.
Почему Ева предложила мне самоволку с купанием, оставалось загадкой, но если она не знала об участии Алика в игре и бежала в «Дофамин» именно от него, то в этом могло и не быть какого-то тайного смысла. Если только она не собиралась похитить мою душу, как говорила Наташа.
Все смешалось. Нелепое, надуманное и игровое шло бок о бок с жестоким, жизненным и пугающим своей абсурдной мотивацией.
Тем не менее Алик взъелся на меня, главным образом из‑за Евы. Потому и рвался победить в игре, чтобы доказать ей свое превосходство. А с учетом его психического заболевания все это превратилось в некую навязчивую идею, целью которой было унизить меня, наказать, заставить раскаиваться – все что угодно, потому что удовлетворение от мести высвобождает дофамин и вызывает ощущение вознаграждения.
Я встретился с Евой в автобусе, и Алик разозлился. Можно было лишь догадываться, что именно он говорил ей по телефону, но идея с похищением явно принадлежала ему.
В этой истории оставалось множество белых пятен: кто Алик все-таки для Евы? Брат или любовник? Почему она вернулась после Нового года? Откуда Алик узнал, где находится квартира Егора Степановича? И если Ева сама сказала ему об этом, то для чего постоянно переезжала?
Обдумывать и осмысливать все это было слишком тяжело. Я даже переслушивать их разговор не стал. Я если не сломался, то выдохся. Опустошился.
Гораздо проще признать существование соулмейтов, чем принять иррациональную реальность дофаминовых адептов.
К счастью, мамины таблетки обладали успокаивающим и снотворным эффектом, поэтому я, перестелив постель, вскоре уснул. А проснулся уже в темноте и с чувством необъяснимого волнения, будто на плите что-то готовится, а я об этом забыл.
В квартире стояла тишина.
Телефон остался на кухне. Из-за того, что в нем была эта запись, прикасаться к нему было неприятно. Я и удалить ее не мог, и смириться с ее существованием сил не было.
За окном дворники скребли снег – идеальный саундтрек к тому, что творилось у меня на душе.
Пожалуй, стоило рассказать обо всем Наташе. Единственная возможность рассеять этот непроглядный душевный мрак.
