Я повернулся к остальным — небольшой группе сомалийских кочегаров. Крепкие, худощавые мужчины с мускулами, отточенными за многочасовые перекидывания угля в адских условиях котельного отделения. Здесь, в своих чиненых и выцветших комбинезонах, с разноцветными лоскутами, повязанными выше бровей, с дьявольскими ухмылками на темных лицах, с пистолет-пулеметами или винтовками Маузера в грубых жилистых руках, они выглядели достаточно пугающе даже для меня, не говоря уже о тех, кто осмелится встать у них на пути.
Я поднял револьвер:
— Остальные следуют за мной.
Потом мы поднялись и побежали вперед по главной палубе. До кормовой части средней надстройки мы добрались незаметно, внимание нацистов по-прежнему было приковано к взрывам и стрельбе с бака. Сколько еще пройдет времени, прежде чем они осознают угрозу с кормы? И где они держали Джима Коффина и его офицеров? Я решил рискнуть.
— На шлюпочную палубу!
Я вбежал по трапу и бросился вперед, сомалийцы следовали за мной по пятам. Впереди меня распахнулась передняя дверь жилого помещения, и на палубу вышел немецкий моряк в полосе света, падавшего изнутри дверного проема. Он положил пистолет-пулемет на поручень ограждения и обрушил струю свинца на бак, где, судя по интенсивности стрельбы, люди Мелека стремились продвинуться к средней надстройке. Я прицелился и уже почти нажал курок, но заколебался, внезапно охваченный нежеланием стрелять человеку в спину. Соседний со мной сомалиец не колебался, его "бергманн" выплюнул смерть и немец рухнул на палубу.
— К капитанской каюте, — крикнул я, надеясь, что интуиция меня не подведет, и снова бросился вперед. Достигнув двери, ведущей в жилые помещения, я тут же сунулся туда, в спешке забыв, что за ней могут быть люди, готовые стрелять. Но проход был пуст. Дверь в капитанскую каюту была открыта. Я приостановился, держа револьвер перед собой, и шагнул к дверному проему, понимая, что в любой момент пуля может разорвать мою грудь. Снизу, с главной палубы, донеслись выстрелы. Я глубоко вздохнул и бросился в каюту.
Два угрюмых нацистских офицера удивленно оглянулись. Один, в тропической белой форме командира подводной лодки, держал «люгер» у головы человека, привязанного к стулу. Это был крупный мужчина, обнаженный по пояс, с почти неузнаваемым из-за крови и синяков лицом. Другой держал под прицелом пистолет-пулемета троих мужчин, лежавших на полу со скованными за спиной руками и связанными ногами.
Я даже мимолетно посочувствовал судьбе подводника после того, как моряки "Нимрода" увидят своего капитана, использовавшегося в качестве боксерской груши.
— Стоять! — рявкнул нацистский командир властным высокомерным тоном, вновь обретая уверенность в себе. — Я пристрелю вашего драгоценного капитана, если кто-то хоть пошевельнется. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Если вы командуете этими людьми, то прикажите им сложить оружие, пока никто не пострадал.
— Давай стреляй, нацистский ублюдок, — прохрипел Коффин. Его голос звучал дерзко, несмотря на все полученные им избиения.
Взгляд командира подлодки был жестким и жестоким, и я знал, что он пристрелит Джима при первой возможности. Возможно, это будет последний поступок отчаявшегося человека, когда он поймет, что игра проиграна. А может, Мелек потерпел поражение, и трупы его и моих людей сейчас истекают кровью на носовой палубе, побежденные более дисциплинированными немцами. Потому что снаружи прекратились звуки стрельбы, и все, что я слышал — это топот сапог, поднимающихся по трапу с главной палубы.
Я замер в ожидании момента истины. Если мы потерпели неудачу, то люди, которые вот-вот появятся, будут немцами. Я мог бы рискнуть и выстрелить в их командира, но он почти наверняка успеет убить Коффина, как только увидит мое намерение. Сомалийцы и остальные немцы начнут стрелять, и мы все погибнем под перекрестным огнем. Возможно, командир субмарины пришел к такому же выводу. По его высокомерному лицу расплылась злая усмешка, и он прижал дуло пистолета к голове Коффина.
— Даю вам последний шанс, прежде чем я его застрелю.
Но в дверном проеме показался Крамп, за ним были видны Мелек и Хаким. Их возбужденные лица почернели от гнева, когда они увидели, что нацисты сделали с Коффиным и остальными.
Почувствовав облегчение, я расплылся в улыбке:
— Я бы не стал этого делать, если бы был на вашем месте, капитан. Ваши люди повержены, "Нимрод" наш. Если вы хоть еще один волос повредите на голове Джима Коффина, я не буду отвечать за то, что его люди сделают с вами. Но это будет долгая, медленная и бесконечно болезненная процедура.
Мелек вытащил из-за пояса изогнутый нож зловещего вида и щелкнул лезвием.
До последнего высокомерный, командир немецкой подлодки спокойно посмотрел на меня:
— Я думаю, вы забываете о том, что у меня также есть подводная лодка. Если вы причините мне вред, она утопит это судно и вас вместе с ним.
— Вижу огонь фальшфейера, — донесся со шлюпочной палубы голос боцмана.
Я улыбнулся, сладкий привкус победы наполнил мою ухмылку:
— Я так не думаю, капитан. Была ваша, стала наша.
