КАББАЛА И ЕВРЕЙСКИЙ МИСТИЦИЗМ полностью

С разрушением иерусалимского Храма в 70 году н.э. и началом рассеяния евреев в учение каббалы проник новый, пессимистический элемент: на первый план выступили мотивы изгнания и разделённости, потеснившие идеал единения. Разрыв древней связи между Богом и народом Израиля породил идею цимцум — «стягивания» Эйн Соф, Бесконечного Абсолюта, который ограничил себя, дабы породить оформленный мир. Но сила его последующего излияния оказалась столь велика, что сосуды форм, предназначенные вместить её, не выдержали напора и разбились. Осколки этих сосудов — клипот (этот термин переводят как «оболочки», «скорлупа» или «шелуха») — образовали наш «падший» мир, а большая часть божественного света возвратилась к высшим сефирот. Но часть священных искр осталась в пределах досягаемости для человека, и задача каббалиста состояла в том, чтобы привлечь их на помощь и починить сосуды, то есть вернуть божественный свет в материальный мир. Основанная на этой концепции довольно сложная форма медитации — тиккун («исправление», «восстановление»), занимала центральное место в практике сафедских каббалистов шестнадцатого века. Член сафедской общины Исраэль Саруг описывал её так:

«Опустившись на дно мира претворения, скорлупы преобразовались в четыре элемента — огонь, воздух, воду и землю, — из которых развились ступени минерала, растения, животного и человека. Когда последние материализовались, часть искр осталась в этих разнообразных формах существования и скрыто пребывает в них. Вам надлежит стремиться к освобождению этих потаённых искр, вознося их к святости силою вашей души» <5>

Практично настроенные хасиды восемнадцатого столетия очистили тиккун от чрезмерной эзотеричности. Они полагали, что задачу «освобождения священных искр» можно исполнить посредством любого, даже самого обыденного занятия, совершаемого в состоянии сосредоточенности. В начале двадцатого века рабби Авраам Исаак Кук истолковал идею «исправления» как концепцию непрерывных перемен, которым подвержен сам сотворённый мир.  Постоянно развиваясь и возвышаясь, мир, в конечном счёте, сам приводит созерцателя к Эйн Соф, где ему открывается, что никакой нужды в «исправлении» нет и не было никогда.

Каббалисты конца двадцатого века распространили идею тиккун на социально-политическую сферу, трактуя её, главным образом, как путь к устранению раскола между расовыми и этническими группами, между мужчинами и женщинами, а также между индустриальными и развивающимися странами.

Упростив туманно описанные в трактате «Сефер Йецира» медитации на буквы еврейского алфавита, каббалист двенадцатого века Авраам Абулафия открыл доступ к этой форме созерцания даже для тех, кто не владел ивритом. Подобно восточным учителям двадцатого века, познакомившим западный мир с древними индуистскими, буддийскими и суфийскими традициями, Абулафия отправился в дальние странствия. Он побывал на Востоке, а затем вернулся в родную Испанию. Изучив суфийские практики и йогу и посвятив много лет освоению каббалистической премудрости, он вписал дыхательные упражнения, приёмы визуализации, ритуальные песнопения и телодвижения в контекст пророческой традиции иудаизма, разработав таким образом оригинальную систему, до сих пор не имеющую себе равных в истории еврейской мистики. Но прежде чем излагать учение Абулафии, мы всё же должны подробнее рассмотреть его первоисточник — трактат «Сефер Йецира».

Согласно «Сефер Йецире», сефирот как эманации Бога не только воплощают в себе Его качества, но и представляют собой язык, на котором эти качества выражаются. Дополнением к визуализации сефирот служит медитация на Имена Бога, составляющие самую суть их природы. Эта медитация основана не столько на содержательном аспекте сефирот, сколько на чистом бессодержательном звучании, посредством которого они обрели бытие. Иными словами, сефирот — это одновременно и качества, и язык, на котором Эйн Соф заявляет о себе. Чем лучше человек понимает этот божественный язык, тем ближе он стоит к Истоку. Таким образом, знание священных Имён Бога можно приравнять к знанию самого Бога.