Ленг терпеть не мог терапевтического нигилизма[113], с которым сталкивался в медицинских школах Гейдельберга, Сальпетриер[114] и многих других. Он исповедовал более агрессивный подход к лечению расстройств сознания и применял хирургические методы при любой возможности, считая ятрогенные осложнения[115] неизбежным риском, сопутствующим лечебному процессу. Множество душевнобольных, маньяков и жертв так называемой меланхолии прошло через его руки… и его скальпель. Но однажды он встретил в турецкой тюрьме Манка и понял, что нашел себе идеального charge d’affaires[116]. Как и многие другие черкесы, Манк был вынужден бежать с родины в 1864 году, во времена русского геноцида, но по иной причине: власти преследовали его за зверские убийства собак, котов и других домашних животных. Он был не патологическим убийцей или сексуальным маньяком, а скорее hamophile[117] в первоначальном смысле этого слова – испытывал непреодолимую тягу к пролитию крови и любованию ею. Ленг спас его, обучил и нашел ему место в жизни. А взамен получил собачью преданность, поразительную для человека, не знающего сочувствия, угрызений совести и тому подобного. В довершение всего, хотя Манка содержали в тюрьме для слабоумных, он оказался довольно сообразительным. Когда его устремления были направлены в нужную сторону, черкес проявил ум и хитрость высшего хищника. И так же как хищник, был безразличен к страданиям жертвы.
Натянув перчатки, Ленг направился к авеню. Тем временем от тротуара отъехал сверкающий черный экипаж, чтобы забрать его перед особняком. Один из многочисленных слуг бросился к Ленгу, чтобы помочь подняться по ступенькам, а Манк открыл дверцу, поблескивая в темноте маленькими глазками. Вероятно, он притушил фонарь в салоне, чтобы было лучше видно.
– Итак, Манк, – спросил Ленг, устраиваясь на сиденье, – ты получил такое же удовольствие, как и я?
– Много людей, – ответил Манк, утирая губы тыльной стороной ладони. – Много леди.
Что правда, то правда: на подобных сборищах женщины открывали больше плоти, чем Манк привык видеть… за пределами операционного стола.
– Да, там была одна дама, превратившая этот вечер в достойное времяпрепровождение, – сказал Ленг.
– Та, с которой вы танцевали? – с готовностью отозвался Манк.
Ленг не сдержал усмешки.
Должно быть, хитрюга Манк выскочил из кареты, чтобы заглянуть внутрь особняка, и таращился на женщин в свое удовольствие.
– Именно та. Она меня весьма заинтересовала. Даже слишком. Такое ощущение, что я где-то видел ее прежде. – Он задумался. – Манк, думаю, у меня для тебя есть поручение.
Коротышка наклонился ближе. Глаза его повлажнели, а на лбу проступил пот, несмотря на вечерний холод.
– Да?
– Я хочу, чтобы ты завтра сходил в публичную библиотеку и… – Он замолчал на полуслове. – Лучше обсудим это дома. Сейчас я должен привести мысли в порядок.
– Хорошо, сэр.
Манк постучал кучеру, велев трогаться с места, экипаж влился в поток других повозок и постепенно растворился в темноте ночи, провожаемый взглядом стоявшего поодаль мужчины в маске арлекина с блестками и колпаке с бубенцами.
Констанс Грин, самозваную герцогиню Иглабронз, разбудили солнечные лучи, лившиеся сквозь шелковую завесу ее спальни. Она встала, подошла к окну и отдернула шторы, чтобы полюбоваться снегом, окутавшим Пятую авеню, мягко осевшим на крышах и очертившим ветви платанов. Все вокруг казалось чистым и обновленным после неожиданного снегопада. Наряду с прочими удобствами двадцать первого столетия она потеряла знание точного прогноза погоды.
Пока Констанс любовалась волшебной картиной, в трех кварталах от нее зазвонили колокола Святого Патрика. Она отсчитала удары: девять утра. Сегодня ее планы начнут осуществляться – за чаем с Ленгом.
Снизу просачивались звуки жизни: в кухне хлопотала миссис Пейлгуд, дети играли в своих комнатах, снаружи, на авеню, стучали копытами лошади, разносчик предлагал утренние газеты. В воздухе плыл аромат кофе, смешанный с запахом свежеиспеченных крестовых булочек, одного из фирменных блюд миссис Пейлгуд. Это были мгновения домашнего счастья… но Констанс быстро остановила себя, чтобы не погрузиться в него еще глубже. Нельзя забывать, что Мэри грозит огромная опасность. Сначала необходимо завершить дело, ужасное дело, и только после этого она обретет легкость, которая позволит приспособиться к новой жизни.
Констанс умылась, оделась и отправилась по коридору в комнату Белки. Постояв за дверью, она прислушалась, различила болтовню и хихиканье, постучалась и вошла.
